Книга В этот раз по-настоящему, страница 90 – Энн Лян

Кэз отодвигается.

— Интервью? Не помню, чтобы ты о нем предупреждала.

— Видимо, забыла, – говорю я, надеясь, что он не услышит дрожь в моем дыхании. – Но оно для известной компании, и я уже пообещала Саре Диаз, что мы найдем время. Оно после каникул Весеннего фестиваля, так что если мы сможем продолжать в том же духе…

— Если ты согласна, я тоже, – медленно говорит он. Слишком темно, чтобы разглядеть выражение лица, но я чувствую на себе его пристальный, словно ищущий взгляд. – Но кроме интервью, нет никаких других причин?

Я нервничаю. Нужные слова уже здесь, теснятся в моем горле. Я могла бы сказать ему. Быть честной хоть раз в жизни. Быть храброй. Мое сердце начинает биться громче, так громко, что я уверена: он это услышит. Я делаю вдох. «Скажи ему!» Но все, что у меня выходит, – это:

— Конечно нет.

— Конечно нет.

Отчего-то его голос напряжен.

В последний день перед каникулами Кэз заявляется на урок английского, выглядя так, как я себя чувствую теперь бо́льшую часть времени…

Хреново.

В смысле, это по-прежнему Кэз Сонг, такой же красивый и привлекательный, но его кожа нездорово бледная, а взгляд измученный, затуманенный. Даже его шаги кажутся тяжелыми.

— Выглядишь усталым, – сообщаю я ему, когда он бросает вещи рядом с моими и усаживается на свое обычное место. Вообще-то, мы должны отвечать на вопросы по «Гордости и предубеждению», но из-за ощущения скорой свободы и унылой зимней погоды никто толком ничего не делает, включая преподавателя.

— Неужели? Вообще-то, я прекрасно выспался, – отвечает Кэз. Голос его тоже звучит иначе – более хрипло и тише обычного. Сомневаюсь, что кто-то еще заметил бы подобное, но с момента нашего разговора в темноте домов я чувствительна к присутствию Кэза, ловлю каждое его слово и движение, пытаясь разгадать, что он на самом деле чувствует ко мне. Да, это была долгая неделя.

— Ты не заболел?

— Невозможно, – твердо говорит он. – Я никогда не болею.

Не поверив его словам, я наклоняюсь, прижимаю ладонь к его лбу – и чуть не ахаю. Он пылает.

— Ты… такой горячий!

Вместо того, чтобы отреагировать страхом или тревогой, как любой нормальный человек, он ухмыляется:

— Что, только заметила?

Я с хмурым видом отстраняюсь.

— Не выпендривайся. Ясно же, что я имела в виду твою температуру: у тебя жар.

Кэз отмахивается:

— Не знаю, известно ли тебе, Элиза, – сухо говорит он, – но человеческой коже полагается быть теплой.

— Угу, только твоя буквально горит…

Он вздыхает. Разворачивается и смотрит на меня с таким спокойствием, что мне хочется кричать.

— Может, у меня так всегда.

— А ты случайно не Джейкоб из «Сумерек», а? – огрызаюсь я. – Потому что ты либо оборотень, либо болен!

Его губы снова подергиваются, но более твердым, серьезным голосом он произносит:

— Не говори так уверенно. Касание ладонью все равно не самый точный способ измерить температуру.

— О, ну извини, в моей сумке нет градусника…

— Будет точнее, – невозмутимо продолжает он, – если ты прижмешься своим лбом к моему. Тогда ты могла бы сравнить наши температуры.

Я смотрю на Кэза.

Он смотрит на меня – с вызовом в резко очерченном подбородке, в темном блеске глаз. Он думает, этого хватит, чтобы отделаться от меня. Он думает, я на такое не решусь.

— Как тебе угодно, – сладко говорю я, смакуя вспышку неподдельного изумления на его лице, прежде чем обхватить одной рукой его затылок и притянуть Кэза к себе.