Книга На твоей орбите, страница 19 – Эшли Шумахер

— А, – говорю я. – Клево.

Не могу отвести взгляда от длинного списка имен. Ни одно из них мне не знакомо. Его номер пятнадцать – некто Виолетта, двадцать два – Саманта.

— Весело, если бы стали встречаться Сэм и Сэм, – говорю я.

Этот Сэм сворачивает на одно из двух парковочных мест у старого деревянного знака с надписью «ПРИРОДНЫЙ ЗАПОВЕДНИК», сделанной белой краской. Протягивает руку и забирает у меня телефон.

— Скролль вверх, Нова, – говорит он.

Я снова замираю. Он понимает, что впервые с тех пор, как мы были детьми, произнес мое имя? Я быстро беру себя в руки и пальцем прокручиваю страницу до первых пяти результатов и соответствующих им процентов, отмеченных словом «потенциал».

И там, на самом верху, красуется мое имя – рядом с жирной красной надписью «99 %».

— Это… невероятно много, – говорю я.

Сэм слегка поворачивается ко мне.

— Да, – говорит он, и я ничего не могу понять по его тону или выражению лица. – Так что насчет прогулки?

Из кабины на землю приходится спрыгивать. Поправляя толстовку, я вспоминаю улитку, которую положила в передний карман, и достаю ее.

— Радуйся, что я помню Улиткоград, – говорю я Сэму, показывая ему улитку. – А то был бы очень странный подарок.

— Улитки всем нравятся. – Он улыбается.

— Надо оставить ее в заповеднике, – предлагаю я. – Если это действительно заповедник.

— Действительно, – говорит Сэм, но потом решает исправиться: – Ну, в каком-то роде.

— Как можно быть в каком-то роде заповедником? – спрашиваю я. – Тут охраняют только определенные виды, что ли? Типа: «Все цветы могут остаться. Птицы? Да пребудет с ними удача».

Иногда я вижу черты маленького Сэма в этом Сэме, который стоит передо мной, но только не когда он смеется. Я не помню его детский смех, но точно знаю, что он не звучал так низко и раскатисто.

— Не в этом дело. Тут жил один старик, – говорит Сэм. – Его семья владела землей еще, кажется, со времен Гражданской войны. Короче, когда город стал расти, ему всё предлагали продать землю, чтобы построить тут магазины и кафе. Большие деньги предлагали. Миллионы, видимо.

Мы идем так близко, что можно было бы взяться за руки. Но мы этого не делаем, потому что… ну, по большому количеству причин. Вспомнить хотя бы, что у него есть девушка, а у меня есть план. Нас окружают звуки птиц: они щебечут с высоких крон и кустов вдоль тропинки, по которой ведет нас Сэм.

— Но продавать он не хотел? – спрашиваю я.

Сэм качает головой и фыркает.

— Не-а. Совсем. Видимо, хотел, чтобы землю никто не трогал. Однако он старел, а кто-то из его детей планировал продажу после его смерти. Так что, пока у них не появился шанс это сделать, он передал землю городу. Но до участка до сих пор ни у кого руки не дошли. Здесь почти никто не бывает.

— Он еще жив? Старик этот?

Сэм опять качает головой:

— Умер прошлым летом. Дом его еще стоит – пока не снесли. Скоро будем проходить мимо него.

Небольшая парковка и деревянный знак совсем пропали из виду. Если прислушаться, можно различить далекие звуки шоссе, машин и людей, но их заглушают низкое жужжание насекомых и звонкое пение птиц.

Немного волнующе – ладно, очень волнующе – быть здесь, на этом чистом листе, вместе с Сэмом. Словно время отмотали назад, словно нет никаких шаблонов, а мой мир перезапустили.