Книга На твоей орбите, страница 35 – Эшли Шумахер

— Простите, – говорю я, потому что это лучший ответ почти в любом разговоре со взрослым. – Насчет забора.

— Не извиняйся, – говорит он под мягкое журчание воды. – Наш Сэм частенько забывает, что у нас установлены камеры, которые ловят даже мух, садящихся на эти вот самые цветы. Так что мы без проблем увидели, как парень копает яму, ломает забор и приглашает девушку поиграть с… что там было? Кошачьи игрушки?

Ему, похоже, смешно, так что я говорю:

— И макароны.

— А-а, – отвечает он. Пауза. – Ты девочка с Провиденс-стрит.

Я молчу, и он добавляет:

— Соседка, с которой Сэм играл, когда…

Он замолкает. Я почти слышу, как он подыскивает нужное слово. В конце концов он использует то же слово, что и я. Что и Сэм, насколько я знаю.

— Девочка «до».

— Да, – говорю я.

Папа Сэма кивает.

— Так и думал. Я тебя помню. Он настоял, что ему нужно попрощаться, хотел подождать, пока ты придешь из школы и… – Он указывает рукой на дыру в заборе, эхо прошлого. – Выйдешь на ваше место.

Я не знаю, что сказать, поэтому молчу.

— Выглядишь так же, – говорит он.

Наступает еще одна пауза, долгая, в которой отчетливо слышно, как шипит вода в шланге, стрекочут сверчки вокруг и тихо гудит кондиционер у меня за спиной.

В горле комок. Я сглатываю.

— Мы переехали, – говорю я. Что еще сказать? Разговор происходит словно во сне. В нем едва ли есть смысл. – Мы переехали после его отъезда.

Он вздыхает – тихо и протяжно. Уже без прежней жизнерадостности.

— Он хороший парень, мой Сэм. Многое пережил, но ты, полагаю, это знаешь. Я не хочу, чтобы ему делали больно. Ему на всю оставшуюся жизнь хватит. – Еще одна пауза. – Может, и на несколько.

— Я тоже не хочу, – говорю я.

— Вещи из прошлой жизни… Они делают ему больно, – продолжает он. – Но ты другая. Я вижу. Всегда такой была.

Хочется спросить: «С чего вы взяли?» Он говорит так, будто знает обо мне что-то, чего не знаю я сама. Будто видит что-то, чего я не вижу, и может помочь мне разобраться в себе. Понять, кем я должна стать.

Но думать об этом, пока мы стоим каждый на своем заднем дворе и разговариваем о его приемном сыне, эгоистично. Я вижу, что папа любит Сэма каждой частичкой своего тела и отчаянно желает, чтобы Сэм рос в счастливом доме, без нужды в длинных рукавах и целебных поцелуях.

Поэтому я говорю, что думаю:

— Я просто хотела убедиться, что он в порядке. Я слышала игру…

Вода выключается с резким щелчком, за которым следует скрип вентиля. Пошатывая забор, отец Сэма складывает шланг на место, сворачивая его вокруг держателя.

— В следующий раз – через дверь, – закончив, напоминает он. – Но, учитывая, как сейчас поздно, лучше подожди здесь.

Сэм

В душе выкручиваю горячую воду на максимум. Моя бледная кожа несколько часов будет покрасневшей, но я надеюсь, что кипяток сожжет остатки страха, копошащегося в груди.

Меня ударили во время неудачного блока. Стремительно движущийся локоть прилетел прямо в шлем, да так сильно, что перед глазами замелькали звездочки. Когда попытался встать, звездочек стало больше, и, чтобы тяжелый удар не превратился в нокаут, я тут же сел обратно на поле и прикрыл глаза.

Звездочки я видел и раньше.

«До».

И одного воспоминания об этом было достаточно, чтобы я остался на земле, ожидая, пока придут медики и скажут, что все в порядке. Мне нужна была минутка, чтобы звездочки – и воспоминания – исчезли.