Книга Тайный сад в Париже, страница 117 – Софи Бомон

— Она ее сохранила, – сказал он, удивленно качая головой. – Никогда бы не подумал.

— Я никогда не видела этой фотографии до ее смерти. Она мне ее оставила.

Прямо сейчас Эмма больше ничего не хотела говорить. Вместо этого она смотрела, как он складывает две фотографии, превращая их в одно целое, в историю. На его фотографии юный Эрик поднял глаза от венка ромашек, который как раз плел, и лицо у него светилось от взгляда на ту, что держала фотоаппарат. А на другом фото ее мать лежала в этом же самом венке из ромашек…

Эмма смотрела на них, освещенных солнцем, и в горле стоял ком, но она спросила:

— И что же случилось?

— Коринна ничего не говорила?

Эмма покачала головой.

— Мы были так молоды, – сказал он, – и влюблены невероятно. Я впервые в жизни почувствовал, что меня понимают. Дома дела были плохи – отец в тюрьме, мать совсем развинтилась, а я пытался как-то собрать жизнь из осколков – в общем, сил у меня хватало только держать голову над водой. А у Коринны были большие планы. Она не хотела оставаться во Франции, ей грезились дальние места, и она хотела, чтобы я уехал с ней. Я колебался, потому что хотел пойти в художественную школу, переживал за мать, которой было очень плохо. И у меня не было того же зова, что у Коринны – желания бросить родные места. Но какое-то время все это вообще ничего не значило – нам просто было хорошо вместе. И тут мне ни с того ни с сего предложили место в отличной школе живописи в Париже, курс обучения три года, и я согласился, не обсудив сперва с Коринной. Я думал, она поймет, а она решила, что я просто наплевал на ее планы, которые ей придется поставить на паузу. Теперь я это понимаю, но тогда не понимал. Я решил, что она эгоистка, а она точно так же думала обо мне. После бурной ссоры она хлопнула дверью… – Он остановился. – Через две недели я узнал, что она уехала в Австралию. И с тех пор мы не виделись и не говорили.

— Вы не пытались с ней связаться? – шепотом спросила Эмма

Он покачал головой.

— Я знал, что все кончено. Ссора была страшная – началась с противоречий относительно наших ожиданий и мечтаний, а раскрутилась до конфликта насчет куда более фундаментальных вещей, вроде семьи и дома. Мы много наговорили друг другу страшного… и между нами что-то сломалось – да так, что уже и не починить. – Он вздохнул: – Я никогда ее не забывал. Но потом встретил Мари-Мадлен и снова нашел свое счастье. – Он посмотрел на Эмму. – От души надеюсь, что и она тоже.

Эмма выдохнула:

— Так и было.

— Тогда я рад, – просто сказал он.

— А вы стали учиться в художественной школе? – рискнула она.

— Да, проучился какое-то время. Потом пришлось вернуться и ухаживать за матерью. Когда она умерла, я уже и сам стал рассыпаться. Остался в Париже, но к учебе не вернулся. Жизнь стала в какой-то момент совсем плоха, вот тогда и сменил фамилию… – Он вздохнул. – Прости. Пожалуй, это больше, чем тебе нужно знать.

— Нет, и я рада, что вы мне об этом сказали.

Он сухо улыбнулся:

— Ну, едем дальше?

В машине Эмма обдумывала его рассказ. Никаких темных тайн, никакой трагической разлуки влюбленных, которым не благоприятствуют звезды, как она иногда думала еще подростком. История менее драматическая, но более печальная – противоречие мечтаний, обнажившее между влюбленными фундаментальные различия.