Книга Девушка из другой эпохи, страница 24 – Фелиция Кингсли

К чему я привыкаю, так это к тому, как темно становится в домах с наступлением вечера. Сериалы врали, показывая ярко сияющие залы, ведь в вечном сумраке дрожит лишь тусклое пламя свечей, что может казаться романтичным или зловещим, в зависимости от ситуации.

Из-за одной из закрытых дверей доносится странный стон, который кажется одновременно тяжелым дыханием и жалобным причитанием. Я осторожно прижимаю ухо к двери, и стон слышится еще отчетливее. Это женщина. Может, ей плохо?

Чуть-чуть приоткрываю дверь, но к представшей передо мной сцене оказываюсь совсем не готова: женщина не одна, с ней мужчина – даже на ней, и рука его находится у женщины под платьем.

Женщина вздрагивает, беспорядочно взмахивает руками, и сначала я думаю, что это нападение. Запускаю руку в декольте в поисках перцового баллончика, который, следуя рекомендациям Гвенды, теперь всегда ношу с собой в корсаже – легко использовать в случае необходимости. Но за секунду до того, как нажать, я вдруг понимаю, что это стоны удовольствия.

Что бы ни делал с ней этот мужчина, ей хорошо. Даже более чем хорошо.

Она сидит на туалетном столике, и зеркало за ее спиной вздрагивает в такт ее движениям.

Женщина откидывается назад, позволяя увидеть ее лицо: это леди Селеста Мэндерли!

Но мужчина совершенно определенно не лорд Мэндерли.

Муж Селесты невысокий, коренастый и лысеющий, а мужчина с ней раза в два выше графа, с широкими плечами, рельефной мускулатурой и копной темно-каштановых волос, достигающих почти до плеч.

Мне надо уйти, но отражение лица мужчины, пусть и частично скрытое маской, меня гипнотизирует.

И хотя я с самыми лучшими намерениями честно собираюсь уйти, каждое мое «Все, ухожу» растворяется с новым стоном Селесты.

Она явно не притворяется, поэтому он, очевидно, хорош. Снимаю шляпу, леди Мэндерли…

И вдруг наши взгляды пересекаются в зеркале.

Прежде, прикрыв глаза или уткнувшись лицом в шею леди Селесты, он не замечал моего присутствия; но сейчас смотрит, не отрываясь, с нахальной усмешкой и дерзким вызовом во взгляде.

Подпрыгнув от смущения, я пячусь назад и наступаю на подол платья так, что чуть не отрываю его.

Спешу по коридору и обратно вниз по лестнице, даже не глядя, куда иду, и в итоге наталкиваюсь на кого-то так, что шлепаюсь на пол.

— От тебя, как всегда, сплошные проблемы, Ребекка, – замечает Аузония Осборн, смерив меня взглядом сверху вниз. – Впрочем, это было ожидаемо.

Клянусь, я сотру эту раздражающую улыбочку!

— Твоя злоба тоже предсказуема, Аузония, – отвечаю я.

— А ты без перчаток из-за нонконформизма или гордишься своими пальцами в чернилах?

Черт, я не надела перчатки!

— По крайней мере, чернильные пятна подтверждают, что я умею писать. А вот твои руки без единого пятнышка оставляют сомнения. – А потом машу перчатками перед ее носом: – Но раз это оскорбляет твой взор, я их надену. – И только натянув одну, я понимаю, что потеряла другую.

— Раскрасневшаяся, растрепанная, в одной перчатке и помятом платье, еще и вышла с другого, удаленного от праздника этажа. Ребекка, если бы не твоя репутация, я бы предположила, что ты занималась чем-то непозволительным.

— Ребекка! – зовет меня тетя Кальпурния, рядом с которой стоят леди Сефтон и еще двое мужчин. Один достаточно молодой и, должна признать, первый по-настоящему привлекательный джентльмен на балу, другой постарше и более внушительного вида, с темно-синей лентой ордена Подвязки^[18]. – Вот ты где! Пока мы не уехали, хотим представить тебя лорду Чарльзу Резерфорду, герцогу Уиндэму.