Книга Ранчо страстных признаний, страница 9 – Лайла Сэйдж

В Мидоуларке я блистала. Люди смотрели на меня с восхищением, и мне это нравилось. Тедди Андерсен, единственная и неповторимая, всегда на шаг впереди.

Так почему же теперь я чувствовала, что безнадежно отстала от жизни?

Я всегда любила Мидоуларк, но в последние месяцы меня охватывала необъяснимая злость. Казалось, город поддерживает и оберегает всех, кроме меня. У друзей жизнь била ключом – свадьбы, дети, новые дома и отношения. А я словно застыла в сторонке, испытывая какую-то детскую обиду на город, который вдруг перестал быть моим союзником.

День за днем маленькие детали напоминали о том, как все изменилось. Вот Эмми развесила фотографии в рамках – они с Бруксом в горах, в отпуске, на ранчо. А на снимках в моей комнате по-прежнему были мы вдвоем: я и Эмми.

От этого на душе становилось невыносимо тоскливо.

В горько-сладком коктейле под названием «жизнь» мне почему-то доставалась лишь горечь, а все вокруг наслаждались сладостью.

«Не плачь», – приказала я себе. Я не любила плакать. Не хотела смотреть на мир опухшими глазами.

Другим я часто советовала дать волю слезам, но себе такой роскоши позволить не могла. Разве что в исключительных случаях.

Момент был как раз подходящий – вокруг никого, только я, моя куртка и пластинка Боба Сигера. Его хриплый голос всегда помогал мне в минуты тоски и одиночества. Слезы хлынули сами собой. Не знаю, сколько времени я просидела, уткнувшись в швейный столик, перебирая бахрому на своей куртке. Услышав шаги, я выпрямилась, сделала глубокий вдох и натянула на лицо улыбку.

Пришел отец. Он опирался на трость, а значит, чувствовал себя неплохо для прогулки. Это меня немного успокоило. Его пальцы сжимали набалдашник, и на костяшках выделялись буквы: «ТЕО» – на одной руке, «ДОРА» – на другой. Эти татуировки отца я любила больше всех остальных.

Хэнк Андерсен всегда был крутым парнем. Его длинные волосы, когда-то угольно-черные, а теперь с проседью, были собраны в хвост. Футболка с группой Thin Lizzy, светлые джинсы и голубые носки с таксами завершали образ.

— Как ты, медвежонок? – спросил отец.

Он облокотился о дверной косяк, чтобы немного разгрузить правую ногу – ту самую, что доставляла больше всего хлопот. Долгие часы за барабанной установкой не прошли даром.

— Боб Сигер замолчал еще десять минут назад, – он кивнул в сторону проигрывателя.

Пластинка еще крутилась, а из колонок доносился мягкий потрескивающий шум.

Надо же, я и не заметила, как закончилась музыка. А ведь финальная песня альбома – Mary Lou – всегда была моей самой любимой.

— Все нормально, – ответила я, быстро поднялась, убрала иглу с пластинки и выключила проигрыватель. – Не самый простой день выдался.

— Похоже, далеко не первый такой день, – заметил отец.

Я пожала плечами.

— По шкале от одного до десяти? – спросил он.

Это была наша с ним фишка – оценивать сложности, боль, грусть и прочие неприятности.

Я задумалась на секунду:

— Наверное, шесть…

В глазах отца мелькнула тревога.

— …хотя, учитывая твои носки, скорее пять.

Он посмотрел на разноцветных такс на своих ногах и улыбнулся.

— А ты знала, что сегодня на «Ви-Эйч-Уан» крутят лучшие хиты восьмидесятых?

Я хмыкнула носом и улыбнулась в ответ:

— Тогда уже четыре.

— Давай пригласим Эмми? Можем заказать что-нибудь вкусное.