Книга Шрам, страница 6 – Эмили Макинтайр

— Возможно. – Уголок моих губ приподнимается.

— А мама говорит, что татуировки не добавляют тебе чести, – шепчет он, наклоняясь так близко, что его нос почти касается моего предплечья.

Во мне бурлит отвращение: какая-то служанка вздумала, будто у нее есть право упоминать мое имя?

Я наклоняюсь к нему:

— А ты сам-то что думаешь?

— Я? – Мальчик расправляет плечи, прикусывая нижнюю губу.

— Мне можно рассказать. – Я подаюсь чуть вперед. – Я умею хранить секреты.

В его глазах разгорается огонек:

— Мне тоже такие хочется.

Я выгибаю бровь:

— Их делают только самым храбрым тигрятам.

— Я храбрый, – заявляет мальчик, выпячивая грудь.

— Что ж, – киваю я, – когда подрастешь, и, если по-прежнему будешь считать себя храбрым, приходи ко мне.

— Саймон! – кричит женщина, бегущая нам навстречу. Ее глаза округляются, она замирает и опускается в глубокий реверанс, устилая землю черной юбкой. – Ваше высочество, прошу прощения, если он потревожил.

У меня дрожит челюсть, в душе клокочет раздражение:

— До нынешнего момента меня никто не беспокоил.

— Вот видишь, мам, я нравлюсь Тристану! – заявляет Саймон.

Ошарашенная, она тянется к сыну и, по-прежнему склонившись в реверансе, крепко сжимает его руку:

— Обращайся к его высочеству подобающим образом, Саймон.

— Зачем? Ты ведь никогда так не делаешь, – хмурится ребенок.

Плечи женщины напрягаются.

Охваченный раздражением, я скольжу пальцами по надбровной дуге и прощупываю тонкую линию приподнятой плоти, проходящую от линии роста волос до самой щеки.

Ей не нужно объясняться, не нужно рассказывать, как она меня называет, потому что нам обоим известно, о каком прозвище идет речь. И хотя оно на устах у каждого, никто не осмелится сказать мне это в лицо. Все они слишком трусливы – им проще шептаться тайком, напитывая ядом каменные стены, чтобы сама тишина потом удушала меня осуждением.

— Тебе, тигренок, позволено называть меня по имени. – Я встаю, отряхиваю брюки. – Но только наедине: не хотелось бы распускать сплетни.

— Саймон, – рычит его мать. – Марш домой. Живо.

Сначала он смотрит на нее, потом на меня.

Я едва заметно киваю.

— Пока, ваше высочество, – улыбается мальчик, разворачивается и убегает прочь.

Его мать так и стоит, согнувшись в поклоне и опустив голову, и встает только тогда, когда у парадных ворот раздается громкий стук. Я подхожу к ней вплотную, прижимаю ладонь к ее щеке, приподнимаю ее голову, чтобы она на меня посмотрела. Сквозь облака пробиваются редкие лучики солнца и начинают танцевать на моих серебряных кольцах.

— Кара, – мурлычу я, поглаживая кончиками пальцев ее шелковистую смуглую кожу. Наши взгляды встречаются. Она испуганно вздыхает, но я лишь усиливаю хватку, дожидаясь, когда она вздрогнет. – Я не разрешал подниматься.

Дыхание ее сбивается, она делает реверанс и снова склоняет голову. Я гляжу на нее сверху вниз, пока у меня в голове, точно ураган, бушуют слова ее сына.

— Твой ребенок утверждает, что ты любишь перемывать мне косточки. – Я делаю шаг вперед, задевая кончиками ботинок подол ее юбки. – Мой тебе совет, Кара: следи за языком. Знаешь, не все такие великодушные. Будет жаль, если пойдет слушок, будто ты позабыла свое место. В очередной раз. – Я опускаюсь перед ней на корточки: – Ты правда считаешь меня позором?