Книга Его Величество бомж, страница 23 – Элина Градова

А ведь он красив! По-настоящему красив немного дикой природной мужской красотой! Ему щедро отпущено всего, что так необходимо настоящему мужчине, и роста, и мощи с лихвой, даже когда в нём, наверное, половина от нормального веса. Лицо благородное, черты правильные, вот поднальётся немного, и вместо великомученика, преобразится в богатыря. А глаза — зеркало души, говорят, что там в её глубинах скрыта настоящая красота!

— И, чего застряли? — санитарке наша заминка совершенно не ясна, она при исполнении.

— Я отвезу! — успокаиваю.

— Ну, коли так, ладно, — соглашается, — вези, — и уходит.

А я понимаю, что меня на рабочем месте потеряли! Я же на минуточку отпросилась, а сама приросла тут, не оторвать. Начинаю волноваться,

— Давай-ка, поспешим! — подвожу кресло прямо к краю койки и стараюсь подставить для опоры своё плечо. Он с улыбкой выставляет ладонь вперёд и отрицательно мотает головой. Потом встаёт на ноги, на мгновение замечаю, как напрягается его лицо, а потом переносит тяжесть тела в кресло, ступни на подставку. И я делаю выдох. Оказывается, пока пересаживался, я забыла дышать!

Он тоже облегчённо выдыхает, и мы катим до перевязочной. Там я заглядываю в кабинет, но пока занимаются другим пациентом.

— Мне с тобой сходить? — понимаю, что пора в своё отделение, сто раз пора, и бросить его здесь не могу. Но он опять мотает отрицательно, — тогда, я побегу! Зайду теперь в обед, не скучай! — быстро чмокаю его в щёку и тороплюсь к лестнице, оглянувшись напоследок замечаю, как он, приложив ладонь к поцелую, блаженно смотрит вслед…

В приёмнике в этот час естественно аврал, и по укоризненному взгляду старшей медсестры Ирины Геннадьевны, чётко понимаю, что обнаглела уже слишком,

— Простите, сама не поняла, как так вышло! — оправдываюсь, — больше не повторится.

А дальше время до обеда заполняется плотным потоком плановых на госпитализацию и неплановых экстренных пациентов. Телефон покраснел от звонков, Никитична то и дело хватается за швабру, торопясь навести порядок на вверенной территории, всё время, кто-то жалуется или стонет, приходят доктора, санитары увозят больных в отделения, кто-то уходит на своих двоих, словом, жизнь кипит…

Поток утихает только к полудню, и я с просящим лицом кидаюсь к Ирине Геннадьевне,

— Можно?

— Да иди уж, мать Тереза! — машет рукой.

— А Вы, откуда знаете?

— Хм, — посмеивается, — вся больница уже в курсе, что ты бомжа усыновила! — усыновила? Ну, это, как сказать…

Пускай вся больница думает что угодно, а меня отпустили, и я бегу к нему!..

Тихонько стучусь в дверь палаты, потом аккуратно приоткрываю и заглядываю,

— Тсс! — приподнимает Лёха с подушки голову, прижав указательный палец к губам, — заснул только что!

Я неслышно крадусь к его койке и бесшумно усаживаюсь на самый край. В руках пакет с термосом и курицей в контейнере,

— Я обед принесла, — шепчу рыжику почти в самое ухо.

— Намучился бедолага, — сообщает участливо, — после перевязки совсем зелёного привезли. Вижу, что не легчает, а он же всё молчком. Сбегал на пост, сказал медсестре, обезболивающее сделали. Так вот, видно, как отлегло, так и отъехал.

У меня аж сердце сжалось, надо хирургическую сестру расспросить, что там под бинтами?

— Слушай, я тогда пойду, мне работать надо, — встаю, — когда проснётся, скажи, пусть поест, — ставлю пакет на тумбу рядом с ватрушками, не до еды, если болит, — и спасибо тебе большое, что помогаешь ему.