Книга Снеговик, страница 50 – Элина Градова

Я не окликнул и не рванул вдогонку, просто стоял и смотрел, как уходит моё счастливое прошлое, которое могло стать настоящим и будущим, и которое пора отпустить…

Дома с тех пор не был. Родители в обиде, братья тоже, зазнался, говорят, а я не могу, прошлое так и не отпустил, или оно меня не отпустило. И не поеду, пока не отпустит. Может, никогда…

* * *

К Витьке завалился с подарками для всей его шантрапы, для жены, и для него. Светка не удивилась, с пустыми руками не приезжаю, пусть редко, но метко. Ребятня, как клещи повисла на шее, друг смеётся,

— Аркашка, ты не дедом Морозом на полставки подрабатываешь?

— Пытаюсь! — отвечаю сквозь объятия детских ручонок.

— Эй, клопы! — командует Витька строго, — живо отвяли от человека!

— Не надо, мне в радость! — мне правда, в радость, своих же нет, и вряд ли будут, откуда бы им взяться.

Светка словно читает мысли,

— Аркань, тебе бы жениться, да своих настрогать!

— Пока не получается, — развожу руками, малышня гроздьями свисает, но обходится без моей поддержки.

— Он всё по принцессам, — смеётся Витька, — а из них жёны никудышные.

— Ты бы загадал, что ли на Новый год, жену найти, мне это помогло в своё время! — и она треплет Витькины вихры по-хозяйски, но так уютно и ласково, а Витька жмурится и льнёт навстречу руке, — видишь, кого нашла!

— Вижу! — смеюсь, а у самого глаза щиплет, меня так никто не коснётся, не потреплет, меня не нашёл никто, потому что я сильно потерялся…

Мы с Витькой засиделись допоздна, как всегда на кухне. Там у него теснотища, но вдвоём в самый раз для душевной беседы. Светка отправилась укладывать малышню, да в детской с ними и задремала.

За окном темно, холодно, а на Витькиной кухне тепло и вкусно. Выпили, конечно, не без этого, но не сказать, что напились, просто, за встречу и хороший разговор.

Потом захотелось покурить. Я, вообще-то, не увлекаюсь, но за компанию можно. Друг порывался бросить три раза, по количеству детей, перед рождением каждого бросал, но всякий раз возвращался, говорит, в его трудовом коллективе иначе не проживёшь. Но дома ни-ни, табу. Поэтому, когда он созрел до «не могу»,

— Пошли, курнём, а то уже уши опухли! — я согласился. И мы отправились во двор.

На улице тишина, ни души, но присесть негде. Скамеек нет ни у подъездов, ни дальше.

— Что за дичь? — возмущаюсь, — сколько бывал тут у вас, ничего не меняется, трудно, что ли лавочек наставить.

— Так сломает шпана, да ещё песни будут горланить, да потасовки под окнами по ночам начнут устраивать. Это не твоя загородная резиденция, элитарий! — потом подумав, — хотя я одну знаю.

И ведёт меня на детскую площадку. Там домик посередине из цветных реечек, а внутри две узкие перекладины одна напротив другой, для малышей как раз попу посадить.

— Не пролезем, — сомневаюсь, — слишком вход маленький.

— Пролезем, я пробовал, когда бросал в последний раз, прятался, чтобы Светка в окно не увидела.

И мы, сложившись в три погибели, пролезаем, и устраиваемся, упершись коленями друг в друга.

— Будешь! — Витька предлагает сигарету, я не отказываюсь.

Так и сидим, дымим потихоньку. Потом друг прокашлявшись, спрашивает,

— Аркаш, ты не болен?

— Не-ет! Здоров, как бык, с чего ты взял? Хреново выгляжу? — вроде не замечал.

— Выглядишь хорошо, как всегда, только блеска нет в глазах, что-то ты потух совсем… Да и удивил, на зимних каникулах тебя не поймать, обычно. Что с тобой, мужик, поделись с другом, полегчает…