Книга Негодяй, страница 34 – Бернард Корнуэлл

Все правильно, так нужно, убеждал я себя, ибо моя первая заповедь состоит в том, чтобы никогда никому не доверять, а вторая – никогда никому не говорить правду, молчание – золото. Это были отличные заповеди, даже если, следуя им, можно выгнать рыдающую девушку в сырую ветреную ночь, а затем опустошить бутылку виски, чтобы смыть воспоминания о выражении боли на лице Кэтлин и добавить тем самым еще один грех к списку своих смертных грехов.

О Боже милостивый, взмолился я, сотри эти воспоминания из моей памяти!

Весь ноябрь не было вестей из Туниса. Наступил декабрь, и на улицах Ньивпорта зажглись рождественские огни, еле пробивавшиеся сквозь пелену зимних дождей. Я жил скромно и умеренно и уже стал думать, что затея провалилась. А может быть, кубинцы нашли других покупателей или же Халил нашел другого шкипера. Когда Шафик впервые встретился со мной, дело со «Стингерами» представлялось чрезвычайно срочным и захватывающим, а теперь предприятие замедлило ход или вовсе остановилось. Может быть, эта операция заглохла уже в самом начале? Многие операции завершались именно так: начинали их с горячим энтузиазмом, а затем он постепенно угасал, столкнувшись с реальностью жизни. Но я не мог запросить Дублин – это нарушило бы правила конспирации. И поэтому я продолжал терпеливо ждать и лишь надеялся, что не напрасно прикрыл свою фирму.

Кэтрин Донован больше не пыталась встретиться со мной. Иногда по ночам, лежа в пустой и холодной квартире, я жалел, что не сказал ей всей правды, но старался утешить себя, что Кэтлин нужно было выпытать у меня какие-то секретные сведения. Может быть, говорил я себе, ее подослали англичане, а может быть, она вообще не сестра Ройзин, а просто очень похожа на нее. Англичане сплошь и рядом применяли жестокие, подлые приемы. Многие люди ИРА попросту исчезали из своих домов по обе стороны ирландской границы, не оставив никаких следов. Вспомнить Симаса Геогегана – это ловкий ход. Есть ли у Симаса брат? Он никогда о нем не упоминал, но если он существует, то неужели он стал бы рассказывать о моем участии в ИРА? Я твердил себе, что версия Кэтлин Донован очень сомнительная, но вспоминались ее страдальческие глаза, и моя уверенность начинала колебаться. Девушка казалась невинной и искренней. И вновь я старался внушить себе, что в этом мире притворства и лицемерия любая фальшь выглядит правдоподобно.

Зимние ночи становились все длиннее, а никаких известий ни из Туниса, ни из Дублина не было. Если Майкл Эрли внес аванс за «Стингеры», то, наверное, плакали их денежки, похоже, это дело прогорело, если, разумеется, ливийцы не нашли иного способа доставить золото в США. Это казалось самым вероятным – здравый смысл участников операции подсказал, что нелепо доверять судьбу пяти миллионов долларов маленькому судну в открытом море.

Я прикинул свою скудную наличность. Немного денег, скопленных проверкой судов, истощились за время ожидания и бездеятельности, и с приближением Рождества я начал подумывать о продаже «Мятежной леди». Я купил ее за бесценок, и, если бы мне удалось переправить ее из Ирландии на более широкий рынок материковой Европы, я смог бы провернуть выгодную сделку даже в это кризисное время.

И вдруг, как раз накануне Рождества, посреди холодной ночи, меня разбудило постукивание факса. Не одеваясь, я прошел в гостиную, включил свет и прочитал текст. Меня просили осмотреть крейсерскую яхту, стоящую в настоящее время в Марселе. Я должен был выслать смету своих дорожных расходов и заявление об обычно взимаемой мною оплате на имя месье Жана Пиге. Имя служило зашифрованным кодом, и это означало, что «Корсар» готов к отплытию и что золотой рейс наконец может состояться.