Книга Глубина, страница 113 – Крейг Дэвидсон

Я выстругал клин из обрезков дерева и забил его под дверь.

В последний раз это случилось, когда бушевала метель, снег валил так сильно, что мы едва видели огни на крыльце нашего соседа. Я пребывал в рассеянности в ту пору – мой грант угрожали отозвать, автомобилю требовался новый глушитель. Я был весь в своих заботах. Потом я задавался вопросом, не почувствовало ли оно это – и не воспользовалось ли…

Оно?

Как клин выскочил? Я забил его основательно. Дерево растрескалось. Одно только давление должно было удерживать его на месте.

Ханна стояла у края лестницы. Тьма была такой, какой я никогда не знал.

Моя дочь произнесла одно слово.

Нанна.

Нанна – ее бабушка со стороны моей бывшей жены. Узкоплечая, похожая на птичку. Ханна любила ее, причем вполне заслуженно: женщина души в ней не чаяла.

Нанна.

Одно слово, произнесенное очень отчетливо. Руки Ханны тянулись во мрак.

Тогда я увидел это: нечто невыразимо старое, одетое в кожу бабушки Нанны. И через эту кожу местами проглядывали кости. Оно смотрело на дочь и улыбалось сгнившими зубами.

Иди же, милашка. Иди обними бабулю.

Я поймал Ханну в последний момент – за краешек подгузника. Почувствовал показавшийся непривычно тяжелым вес ее тела. Она ужасно сопротивлялась. Если бы я не успел – она упала бы головой вниз.

Или что-то могло бы ее поймать.

Мой взгляд метнулся вниз по ступеням, хотя каждый мускул и нерв в теле сопротивлялся этому.

Я ничего там не увидел. Только ступени, уходящие в эту неясную тьму. Зато услышал, как что-то воет у основания лестницы – воет громко и отчетливо, как баньши, думая, что ему удалось замаскироваться под голос метели снаружи. Но метель точно так не звучит. Метель не может голосить со злобой и голодом.

Что-то голодало в этом подвале. Что-то, что, возможно, родилось голодным. Оно никогда не было сытым, никогда не ведало удовлетворения.

Я крепко прижал к себе Ханну. Раздался резкий щелчок, будто захлопнулись челюсти медвежьего капкана. И еще такой звук, будто кто-то прочистил горло и хмыкнул.

Мы съехали в течение недели. Вскоре после этого мы с женой развелись. Обычные скучные причины: накопление мелких обид и грешков. Но думаю, под слоем житейских проблем теплилось чувство, знакомое не всяким супругам. Два года мы прожили близ чего-то необъяснимого. Оно узнало нас. И могло в какой-то момент взяться за нас основательно.

Что бы ни поселилось в подвале того колониального дома в Белмонте, оно пробыло там долгое время. В конце концов оно победило бы меня, перехитрило или опередило – и в качестве приза забрало бы то, что я любил больше всего. Оно было старым – вневременным, быть может, – и гораздо более хитрым, чем я.

Странно это все-таки с т. з. здравомыслящего человека – спасаться бегством от подвала, верно? Разве можно так нелогично бояться, по сути, пустого места? Но чувство угрозы никогда не ослабевало. Оно было сродни тому привкусу, что вдруг выступает на языке перед сильной бурей. Она неизбежна – она надвигается, – и лучше поскорее поискать убежище, ведь это все, что остается.

Но вернусь к моему повторяющемуся сну.

В нем я сижу на краю ступеней подвала, вот-вот упаду. К этому ничто даже не подводит – без всякой преамбулы я вижу этот образ.

Во сне я взрослый, и я голый… кроме подгузника, такого же, какой когда-то носила Ханна. Это должно быть смешно, но во сне только добавляет ужаса: каждая тривиальная деталь точно откалибрована для максимального дискомфорта.