Книга Холодная кожа, страница 37 – Альберт Санчес Пиньоль

— Вы уверены, что они сегодня на нас нападут?

— А вы сомневаетесь в том, что папа живет в Риме?

Мы встали на колени на маленьком балконе: он справа, я слева. Нас разделяло расстояние не больше полутора метров; кроме того, балкон был очень узок – от стены до перил не было и трех пядей. Сверху, с боков и особенно снизу множество кольев самого разного размера щетинились во все стороны, словно иглы гигантского дикобраза. На некоторых были видны следы запекшейся синей крови. Батис сжимал в руках ружье. Рядом на полу лежал «ремингтон» и три цилиндрические сигнальные ракеты. Прежде чем занять позицию на балконе, он зажег огни маяка. Шум мотора слышался приглушенно. Скрежет маятника становился явственнее, когда тележка фонарей проезжала над нашими головами, и звучал тише, когда она отдалялась. Луч света прочесывал гранитные скалы, время от времени доходя до границы леса. Однако чудовищ не было. Порывы ледяного ветра ломали тонкие веточки, унося их с собой.

В горле першило. Когда луч света отдалялся, землей завладевала почти кромешная тьма.

— Откуда вы знаете, что они придут с этой стороны? Море у нас за спиной. Если они выходят из воды, то смогут вскарабкаться по противоположной стене маяка, – сказал я.

— Море тут со всех сторон, мы на острове. И хотя они и звери, но понимают, что означает дверь в стене. За дверью есть мясо. – Батис почувствовал мое волнение. Он понял, что я еще не оправился от изнеможения последних дней, и добавил: – Если хотите, можете идти внутрь. Подносите мне патроны или пейте ром, как вам будет угодно. Я выдержал столько штурмов в одиночку, что не нуждаюсь в вашей помощи.

— Нет, не могу, – сказал я и прибавил: – Мне слишком страшно.

Консервные банки, подвешенные на стенах, вдруг зазвенели. Это ветер, просто ветер, успокоил меня Кафф мягким взмахом руки. Мне не терпелось выстрелить в кого-нибудь из них, но я никого не видел. Батис повернул голову, подобно хамелеону, и запустил сигнальную ракету. Красный пучок света взлетел вверх, описал дугу и стал медленно спускаться. По земле растеклось широкое пятно малинового цвета. Но их не было. Вторая ракета, на этот раз зеленая. Ничего. Фосфоресцирующий свет умирал, и в нем различались одни камни и ветки.

— Mein Gott, mein Gott…^[7] – вдруг прошептал Батис. – Сегодня лягушанов будет много. Как никогда.

— Но где они? Я ничего не вижу.

Кафф не отвечал. Сейчас он был невероятно далеко, несмотря на то что сидел на балконе в двух шагах от меня. Губы его влажно блестели, рот приоткрылся, как у слабоумного; казалось, он старается разглядеть что-то в глубине своей души, вместо того чтобы наблюдать за подходами к маяку.

— Я ничего не вижу, Кафф! Я ничего не вижу. Откуда вы знаете, что их сегодня много?

— Потому что она поет не переставая, – сказал он безразличным тоном.

Наша заложница уже давно завела странную песню, отдаленно напоминавшую полинезийские напевы. Ее мелодию невозможно было описать, поскольку она не втиснулась бы в наш нотный стан. Сколько человек имело возможность прослушать эту песню? Сколько существ с начала жизни на Земле, с тех пор как человек стал человеком, получили страшную привилегию слушать этот напев? Только мы с Батисом? Или еще и те, кто когда-то принял здесь свой последний бой? Это был гимн ужаса и варварский псалом: он был прекрасен своим наивным коварством, безумно прекрасен. Эта песня затрагивала все нервные окончания с точностью скальпеля, спутывала чувства, выворачивала наизнанку и трижды их опровергала. Музыка освобождалась от своего исполнителя. Ее издавали голосовые связки, предназначенные природой для передачи сигналов в пучинах океанов; животина сидела скрестив ноги, столь же отрешенная от всего происходящего, как Батис, как чудища, которые не подавали признаков жизни. Только в миг рождения или в минуту смерти человек может быть так одинок, как я в ту ночь на маяке.