Книга Сорока и Чайник, страница 127 – Артём Скороходов

— Тебя же Анафема зовут? — продолжил Животное. — Нравится свое имя?

Девушка отрицательно покачала головой.

— Давай я тебя буду Аней звать? — автоматон расплылся в своей жуткой улыбке. — А меня Животным зовут.

— Давай, — девушка продолжала улыбаться. — Какое дурацкое у тебя имя. А кто тебя так зовёт?

— Да вот он, — робот указал длинным металлическим пальцем на Фёдора.

Улыбка пропала с лица Анафемы. Она смутилась и уставилась в пол.

— Не грусти, — пробасил Животное. — Теперь ты с нами. А мы три самых опасных существа в этом городе. Я, капитан и вон чайник на печке. И мы на твоей стороне. Мы тебя в обиду не дадим. А если кто захочет тебе сделать какую подлость, мы сразу это починим. Любое хотение пропадет.

Робот поднял одну из четырех рук, и оттуда с вжикающим звуком выскочило длинное и узкое лезвие.

Девушка немного вздрогнула.

— Ну что? Ты с нами в команде? Надерем им всем задницы?

Анафема завороженно смотрела на лезвие, покрытое черными пятнами.

— А можно? — тихо спросила она.

— Конечно. Так же, капитан? — с нажимом спросил Фёдора робот.

— Наболтались? — проигнорировал вопрос Сорока. — Нас теперь разыскивает полиция, банда Зюйда и какие-то головорезы церковников. И я хочу знать почему.

Девушка перестала улыбаться и уставилась в пол. А потом заговорила:

— Герман. Отец. Хотел отдать меня Чистым. Он никогда меня не любил. А после этой их «Коронации» люди превращаются в куклы. Я видела. Я так думаю, что они так у людей душу крадут. Очищенные через «Коронацию» ничего не боятся, ничего не хотят и выполняют все приказы священников. Он хотел, чтобы я стала такая же.

Фёдор вспомнил громилу в белом балахоне, что пёр на него. Не обращал внимания на удары и раны. Просто с безумным взглядом шел вперед.

— Герману от меня было нужно только послушание и то, чтобы я потом род продолжила. У него больше детей нет, кроме меня. Он сказал об этом тёте Лиззи. Сказал ей, что у меня день рождения, мне уже шестнадцать и что мой мозг сформировался и меня можно «короновать». И что я проклятье их рода и паршивая овца. Что поганую кровь не исправить, как он надеялся. Но попробует разбавить. Я всё сама, своими ушами слышала. И мы с тётей Лиз сбежали. Она меня потащила к вам. Сказала, что вы нам поможете. Но я теперь даже не знаю.

— А почему ты отца называешь Германом? Вроде бы у людей так не принято? — тихо спросил Животное.

Девушка ничего не ответила, просто пожала плечами. Потом подумала, куда ей деть руки, ничего не решила, отложила кружку с чаем и обняла себя, как будто пытаясь согреться.

— Может, ты что-то перепутала, — ничего не понимая, спросил Фёдор. — Герман, конечно, идиот. Но вот так… Свою дочь… Это даже для него перебор. Может, ничего такого не должно было произойти? Обычные церковные махания кадилом. Что-то вроде причастия, например.

— Нет! Да как вы не понимаете! У нас в доме все слуги «очищенные». Отец им мог приказать что угодно, и те выполняли. Не знаю, отрезать себе палец или целый день стоять на четвереньках. Я же не дура. Он хотел, чтобы и я была такая же. И он только ждал, когда мне шестнадцать исполнится! Он меня всегда ненавидел. Только на людях изображал, что мы одна семья!

Девушка замолчала, лицо ожесточилось.

— А может он и прав, — тихо произнесла она. — Может я и есть проклятье. И может, мне лучше «очиститься» и перестать всех окружающих мучить. Ну вас всех к чёрту! Не хотите мне помогать — и не надо! И без вас справлюсь!