Книга Мне уже не больно, страница 137 – Лили Рокс

Лазарев же… Он работал допоздна, и я слышала, как он возвращался домой, хотя старался не шуметь. Но каждый раз, как только он переступал порог, я напрягалась, ожидая, что вот-вот дверь в мою комнату приоткроется. И каждый раз она открывалась — плавно и беззвучно. Он входил, сдвигал стул ближе к кровати и садился напротив, неподвижный, почти статуя. Я чувствовала его присутствие, как холодный ветер, проникающий сквозь закрытое окно. Иногда казалось, что он хочет заговорить, но не находит нужных слов. А я, едва услышав шаги, закрывала глаза и симулировала сон. Я не хотела разговаривать, не хотела встречаться с его взглядом. В такие моменты я чувствовала себя настолько уязвимой, что от одного его слова могла разлететься на осколки.

Лазарев сидел рядом, и его тишина была тяжелее слов.

Доктор больше всего опасался осложнений на сердце, поэтому Лазарев, не желая рисковать, строго запретил мне любые прогулки, чтобы я случайно не простудилась. За все это время я смогла побывать на улице всего дважды — оба раза, когда меня возили на рентген. Первый раз для подтверждения диагноза, второй — чтобы убедиться, что болезнь отступила.

Когда пришел март, звонкая капель постукивала по отливу, зовя на улицу. Снег медленно таял, небо было ослепительно синим, и все вокруг будто нашептывало: "Иди, дыши этим весенним воздухом, почувствуй свободу". Но Лазарев был непреклонен. Его слово было законом, и никакие доводы не могли заставить его изменить свое решение.

Апрель принес с собой зелень, которая расцвела прямо у меня перед глазами. Я могла только наблюдать, как природа оживает за окном, как мир обновляется, пока я оставалась в своем неподвижном мире. По выходным в пейзаже появлялся Лазарев, который выглядел почти комично в своих старых растянутых трениках и подраной тельняшке. Он копался в огороде с лопатой или граблями, иногда на корточках полол сорняки. Его фигурка маячила в саду, словно напоминая о другой жизни, где все не так замкнуто и ограничено.

— Вся охрана над ним между собой стебется, — как-то сказала Лана, заходя ко мне.

— Зачем он это делает? Нанял бы рабочих, — удивилась я, наблюдая, как Лазарев что-то увлеченно делает в земле.

Лана только слегка усмехнулась, поправляя на мне плед.

— Разве не видишь? Ему это нравится. Он ведь родом из какого-то захолустья, кажется. Приехал Москву покорять. Не получилось. Покорил Питер. А привычка работать в огороде осталась. Летом вообще в одних семейниках на грядках копается.

Ее легкий, чуть насмешливый тон, напоминающий сестринскую заботу, всегда вызывал у меня теплые чувства. В такие моменты, когда она рядом, я чувствовала, как некая связь с прошлым, с мамой, все еще существует.

В мае в палисаднике, который Лазарев разбил своими руками, расцвели нарциссы и крупные алые тюльпаны. Я часто сидела на подоконнике, распахнув одну створку окна, вдыхала свежий весенний воздух, пила чай и крошила воробьям печенье. Птицы уже совсем перестали меня бояться. Они весело прыгали по жестяному отливу, собирая крошки, словно мы стали старыми друзьями.

Сегодня утро оказалось иным. Небо стремительно затянули грозовые облака, внезапно потемнело, словно день решил уступить место ночи. Птицы, будто почуяв что-то неладное, мгновенно смолкли. Вдали начали раздаваться гулкие раскаты грома, словно приближающийся зов чего-то великого и неконтролируемого. Крупные капли дождя забарабанили в окно, прогнав моих маленьких друзей. Я высунула руку, почувствовав, как теплый весенний дождь обрушился на нее живительной влагой. Это была первая гроза в этом году, и я так ее ждала.