Книга Между прокурором и бандитом, страница 10 – Бетти Алая

Управляющий Иван ёжится. Пальцами нервно барабанит по папке.

— Эмир Рустамович, это… сезонные колебания, логистические…

— Ты считаешь меня идиотом? – перебиваю его, наконец поднимая взгляд. В моей голове поверх цифр стоит другое лицо. Холодное, насмешливое, с глазами цвета морозного неба. Маргарита. И рядом с ней Евсонов. Мысль о том, что он касался ее, вызывает резкую, спазмирующую волну ярости. Левая рука, лежащая на столе под отчётом, непроизвольно сжимается в кулак. Резкая боль пронзает костяшки. Вчера в порыве той же бессильной злобы я кулаком разбил зеркало в своём кабинете. На руке теперь свежая ссадина, которую машинально заклеил пластырем. Глупо.

Заставляю себя сфокусироваться на Иване. Его мелкое жульничество на фоне моего внутреннего урагана кажется смешным. И от этого ещё более невыносимым.

— Ты украл не у меня. Ты украл у дела, – я отодвигаю кресло, встаю, подхожу к окну. Внизу раскинулся город – моя шахматная доска. – Твоя доля за квартал переходит Ильхану. Завтра ты приносишь полную отчётность и возмещение. А потом пишешь заявление по собственному желанию. Если я увижу тебя здесь снова, твоя семья будет искать тебя в тех же местах, где мы ищем недостачу. Ясно?

Он кивает, лицо перекошено от страха. Сплошная слабость вокруг. И на её фоне она. Та, которая позволяет иметь рядом с собой эту ходячую слабость в пиджаке. Евсонов.

Этот «честный» прокуроришка с синдромом отличника. Его честность – трусость, замаскированная под принципы. Он верит в систему, которая сожрёт его первым, когда понадобится. И Маргарита с её острым, как скальпель, умом, этого не видит?

Или видит, но цепляется за эту иллюзию «нормальности»? Это предательство её собственной натуры бесит меня больше всего. Она хищница, созданная для власти и силы, а не для того, чтобы быть санитаркой при раненом идеалисте.

— Всё. Выйдите, – бросаю я через плечо.

Когда дверь закрывается, тишина обрушивается на меня всей тяжестью. Я подхожу к бару, наливаю коньяк. Пью залпом. Огонь в горле не заглушает огонь в крови.

Она всё ещё чувствует себя в безопасности. За стенами своей клиники, в коконе своей дисциплины, под защитой своего жалкого покровителя.

Этого нельзя допустить. Нужно показать, что её стены – бумажные. Что её безопасность – иллюзия. Что в её мире, таком жестоко упорядоченном, есть дыра, через которую я могу пройти когда угодно.

Мною движет чистый нефильтрованный импульс. Я выхожу и сажусь в машину.

«ПрофМед» – стерильный полумёртвый лабиринт. Меня никто не останавливает. Вид, осанка, аура неоспоримого права быть где угодно работают лучше любого пропуска. Кабинет Климовой в конце коридора. Из-под двери сочится свет.

Не стучусь. Просто вхожу.

Она стоит спиной к двери у открытого металлического шкафа с препаратами, в белом халате, накинутом на белый шёлковый костюм. Оборачивается. На её лице нет страха.

Сначала недоумение. Потом оно смывается абсолютным ледяным презрением. Это тот самый взгляд, от которого у меня свело челюсти на приёме.

— Вы обладаете удивительным талантом появляться там, где вас не ждут и не хотят видеть, – говорит она. Голос ровный. – Как метастаз.

Её наглость восхитительна. Я закрываю дверь на замок.

— А вы – ставить диагнозы, доктор. Но ваш диагноз ошибочен. Я не болезнь. Я реальность. Которая только что вошла в вашу стерильную жизнь.