Книга С утра шёл снег, страница 98 – Лолита Моро

Олег гнал машину полдня и всю ночь. Сам сидел за рулем, что совсем не часто бывает. Зачем? Не сообщил. Мне не интересно. Захочет — расскажет сам. Я выспалась на заднем сиденье и чувствовала себя прекрасно.

Старушка в черном платке прошла мимо меня. Потом девушка, моя ровесница по виду. Зашли обе за колонну. Храм считался нижним, старым. Новый, высокий и белый, стоял на нем, как на фундаменте. Квадратные, толстые колонны подпирали близкий расписной потолок. Так, что же там, за колонной? Заглянула. Ничего интересного. Образ Богородицы в бирюзовом бисерном окладе. Девушка горячо бормотала что-то, крестясь и прикладываясь лбом к заляпанному стеклу. Просит о чем-то. Надо же. Есть о чем просить.

— Врач сказал, что рака больше нет. Понимаешь, Кирюха, я здоров, — горячий, не совсем трезвый голос Олега я узнала. Очень хотелось пить и писать. Стала тихонько вылезать из-под теплого одеяла.

— Слава богу, — высказался густой, низкий голос собеседника. Наш хозяин. Местный священник. Отец Кирилл. Однокашник Олега. То ли школа, то ли Академия.

— Что мне делать, скажи, — звук льющейся воды. Какая вода. Самогон. Хруст огурца. Прекрасно слышно через приоткрытую дверь. Я хотела выйти.

— Я зарок дал перед операцией. Если все пройдет удачно, то вернусь к первой жене и сыновьям. К детям.

— Врешь. Твоему младшему уже двадцать пять. Старшему, скоро тридцать. Очень ты им нужен. Опомнился. А она как же? Тоже ведь твоя дочь, — низкий голос говорил монотонно. Перечислял слова и все.

— Да. Удочерил. Ее мать так захотела…

— Ты хоть себе не ври. Трахать тебе ее так удобнее было. Жить вместе открыто. А матери ее плевать на дочь было изначально. Сбагрила тебе и в Европу подалась. Говори!

Долгая пауза. Самогонка льется. Звон стопки о стопку. Выдох.

— Мне бывший тесть позвонил. Вакансия в Штатах открылась. Консульское кресло. Ты же понимаешь, такой шанс не обсуждается…

Удар мужской ладони о стол. Грохот отодвигаемого стула. Бас.

— Вот! Теперь ты правду говоришь.

Снова самогон льется в стекло. Шумно глотнул и закашлялся. Олег.

— А зарок? Я же обещал…

— Кому? Ему? Или ему? — треск рубахи в резком жесте. — Не ври. Самого себя не обманывай. Если бы ты не прикрыл мою спину той проклятой зимой девяносто пятого в Грозном, никогда бы тебе руки не подал. Сижу здесь с тобой, слушаю все это дерьмо, в которое ты превратил свою жизнь. Ладно. Давай спать. Утро вечера, как говорится…

Пришел. Свет не зажигает. Самогоном несет, мама дорогая. Сейчас описаюсь.

— Ты куда? — поймал меня в темноте. Прижал тесно, до боли.

— Пусти. Я в туалет хочу, — я вывернулась, наконец, из тяжелых рук. Тапки нашарила на холодном полу.

— Я провожу, это на улице, — на ногах он точно не стоял. Упал на кровать.

— Как же я там буду без тебя, девочка моя… — пьяные, шумные слезы. Гад.

Айк привез Кристину поздним утром в пятницу.

Умирать. Другого слова подобрать я не могла, видя ее сильно исхудавшее черное лицо. Выглядела она ужасно. Но Криста улыбалась блестящими веселыми глазами. Опустилась в свое кресло. И принялась командовать. Погнала нас с Давидом и новой горничной Люсей по этажам убирать, драить, наводить порядок. Никакая добрая сволочь не донесла ей пока про напряги с Кирюшей. Даже у набитой дуры Лариски хватило на это мозгов.