Книга Моя. По праву истинности, страница 121 – Виктория Кузьмина

Меня затрясло с новой силой. Захотелось сорваться с места, подбежать, схватить его за руки, вцепиться, почувствовать под пальцами живую кожу, а не воспоминания.

— Сними запрет, Гас, — прошептала я, зная, что их сверхчувствительный слух уловит каждый звук. Мне было плевать. — Сними, прежде чем… прежде чем начнётся.

— Он ещё не получил своего наказания, — холодно парировал брат, не отводя взгляда от Сириуса. В его тоне звучала злость человека, чувствующего, что его держат в полуправде.

И я знала — он прав. Мы многого не рассказали. Эта правда была только нашей, Сириуса и моей. Грязной, болезненной, нашей. Мы не дети, бегущие жаловаться. Мы взрослые, которые накосячили и должны сами расхлёбывать.

— Гас, — голос мой окреп, в нём зазвучала та самая нота, которую я в себе не узнавала. Твёрдая. Почти приказ. — Сними с него запрет. До того как начнётся.

Агастус медленно повернул ко мне голову. Мне показалось, уголок его губ дрогнул в улыбке. Он кивнул, почти невесомо.

— Сириус Бестужев. Я, Верховный Арбитр Сибири, снимаю с тебя запрет на приближение к Майе Громовой. С этого момента.

Я не помнила, как встала. Ноги сами понесли меня вперёд, к его неподвижной фигуре. Он протянул руки, и мои ледяные, трясущиеся пальцы утонули в его тёплых, твёрдых ладонях. Его большие пальцы провели по моим костяшкам, и это простое прикосновение было как удар тока, как глоток воздуха после долгого удушья.

По моим щекам, предательски, без спроса, потекли слёзы. Одна скатилась быстрее других, оставив горячий след. Сириус, не раздумывая, поймал её большим пальцем, стёр, а потом взял моё лицо в ладони. Его прикосновение было одновременно властным и бесконечно нежным. Он наклонился и поцеловал меня в лоб, отодвинув прядь волос с моего лица. Я вдохнула его запах. Кожу, холод, дым и ту самую, не поддающуюся описанию ноту, что была только его. Дом. Это пахло домом.

В этот момент дверь открылась, и в зал вернулась Селеста. В её руках, свернутая кольцами, лежала плётка. Длинная, из тёмной, отполированной до блеска кожи, с тонкой, гибкой рукояткой. Она лежала в её ладонь, как живая, смертоносная змея.

Я отступила на шаг, вытирая лицо рукавом свитера, и вернулась на стул. Сердце колотилось так, что мешало дышать.

Селеста подошла к центру зала, к Агастусу. Её поза была прямой, а взгляд спокойным и твёрдым.

— Как мать, — её голос, чистый и звонкий, заполнил зал, — я прошу права самой привести приговор в исполнение над своим сыном.

Агастус медленно поднял бровь.

— Почему именно ты, Селеста Бестужева?

— Потому что я — мать. И женщина. Только я могу в полной мере осознать тяжесть проступка, совершённого против беременной женщины, оставшейся без крова и защиты. Только я, давшая жизнь, знаю истинную цену этой жизни и цену того, чтобы её сохранить. Я вправе наказать того, кто этой ценой пренебрег.

В её словах не было истерики. Не было даже осуждения. Была холодная, безжалостная логика, от которой кровь стыла в жилах. Агастус смотрел на неё долго, оценивающе. Потом кивнул, один раз.

— Да. Ты действительно вправе. Только тот, кто дал жизнь, знает всю тяжесть ноши по её сбережению. Я разрешаю тебе привести приговор в исполнение.

Сириус, всё это время стоявший неподвижно, резким движением стянул майку через голову. Ткань мягко шлёпнулась о каменный пол. Его спина, широкая и мускулистая, покрытая татуировками и старыми шрамами, была теперь обнажена. Он повернулся, встав к нам лицом, его взгляд упал на меня, а потом на Агастуса.