Книга Моя. По праву истинности, страница 41 – Виктория Кузьмина

Я медленно подошла ближе, сжимая ключи в потной ладони так, что металл впивался в кожу. Он ведь может быть преступником. Убийцей. Я могу совершить самую огромную ошибку в своей жизни. Но страх остаться в этом аду в одиночку, отданной на милость Громову и его оборотням, был сильнее. Это решение, пусть и отчаянное, казалось сейчас единственно верным.

Я протянула ему ключи. Он взял их с той же звериной быстротой, но на этот раз его движения были выверенными и точными. Он подобрал нужный ключ, вставил его в замок на наручниках. Щелчок прозвучал оглушительно громко в подвальной тишине. Он повторил действие со второй рукой. Когда тяжелые стальные браслеты с грохотом упали на каменный пол, он замер, закрыл глаза и выдохнул. Выдох был долгим, счастливым, полным блаженства, как у человека, впервые за долгие годы сумевшего распрямить спину.

Он посмотрел на меня, и в его глазах было что-то новое — ясность, решимость.

— Они спрашивали о тебе что-то? — снова спросил он, вставая и растирая изуродованные запястья.

— Нет, — покачала я головой. — Они сказали, что держат меня из-за того, что за мной охотится оборотень.

— А за тобой охотится оборотень? — он нахмурился и, прихрамывая, сделал шаг ко мне. Только сейчас я поняла, какой он высокий. Почти как Бестужев. Сейчас он был истощен до тени, но если представить его здоровым, накормленным... В нем чувствовалась та же хищная мощь.

— Не думаю, что прям охотится... — смущенно пробормотала я, отводя взгляд. — Нас кое-что связывало в прошлом. Не более.

Не буду говорить, что беременна. Эту тайну не доверю никому. Пока никому.

Он внимательно осмотрел меня с ног до головы, словно сверяя с неким внутренним образцом, и кивнул, словно удовлетворившись ответом. Потом подошел к камину и начал закидывать туда охапку дров, сложенных неподалеку. Я в панике покосилась на дверь.

— Что ты делаешь? Надо бежать!

— Мы не можем, — его голос был спокоен. — Пока не снимем печать — мы останемся в этом подвале.

Он взял одно из поленьев, массивное и сучковатое, и быстрым шагом подошел к двери. Резким, точным движением он просунул его между ручками, надежно зафиксировал выход. Потом вернулся к цепи, все еще болтающейся на стене. Он уперся ногой в стену, схватился за звено и, с коротким усилием, с глухим скрежетом вырвал крепление из камня. Я стояла с открытым ртом, едва не уронив челюсть. Он мог выбраться в любой момент? Но сидел тут? Зачем?

— Почему сразу так не сделал? Ты же мог! — вырвалось у меня.

— Не мог, — он повернул ко мне свои сломанные наручники. Внутренняя их сторона была покрыта сложной гравировкой, которая сейчас тускло поблескивала в свете пламени. — Это печать. Она ограничивает нас. Не только физически. Она глушит силу, привязывает к месту.

— Нас? — не поняла я.

— Тебя и меня, — его взгляд был серьезным.

Он окончательно спятил. Бредит. Я почувствовала, как внутри закипает раздражение, смешанное со страхом.

— Я же сказала, ты путаешь меня с кем-то!

Он скептически поднял бровь, и его пальцы потянулись к вороту его грязной, изорванной рубашки. С сильным рывком он стащил ее с себя, обнажив торс. Ребра выпирали, кожа была бледной и покрытой старыми шрамами, но он откинул длинные черные волосы и повернулся ко мне спиной.

Мое сердце пропустило удар, замерло, а потом пустилось в бешеную скачку, как испуганный заяц. Прямо под его левой лопаткой, в точности как у меня, был шрам. Не просто шрам, а такой же рисунок, такой же след. Грязный. Болезненный.