Книга Обскур, страница 71 – Ирена Мадир

Он стискивает лодыжки и сгибает мои ноги, расставляя их широко, чтобы пятки упирались в край столешницы. Его волосы щекочут внутренние части бёдер, позволяя осознать, что голова Ворона прямо между ними.

— Ты пахнешь так, что слюнки текут, Куколка, – шепчет он.

Я почти на грани безумия, когда чувствую его голос своей грёбаной промежностью! Но следующее его действие вызывает во мне одновременно испуг и похоть. Его зубы смыкаются на моём бедре. Боль и возбуждение конкурируют между собой, пока Ворон сосёт место укуса.

Между ног невыносимо пульсирует. Я могла бы пережить то, что Ворон взял бы меня силой, но не то, что собственное тело сдаёт меня без боя. Ужасно хочется, чтобы он сделал что-нибудь жуткое, чтобы вновь напомнить мне о том, кем он является. Монстром, который потрошит тела и пробирается в чужие дома!

Я прикусываю кожу на своей руке, пытаясь сосредоточиться на боли, но все мои усилия рушатся, когда язык проводит по клитору. Я задыхаюсь, когда прохладные металлические шарики трутся об меня, усиливая ощущения.

— О да, – выдох Ворона направлен прямо мне между ног, дразня сильнее.

Нет!

Просто напугай меня! Поцарапай! Порежь! Напомни мне о том, кто ты! Ну же!

Тело изгибается, когда он посасывает именно там, где нужно, словно зная все мои тайны.

Что б тебя! Ты вообще не должен был находить клитор, конченый ты урод!

Я раздираю свою несчастную губу сильнее, сопротивляясь нахлынувшему удовольствию, и пытаюсь возродить воспоминания о нашей первой встрече. О мраке ночи, об окровавленном убийце с инфернально прекрасным лицом и широкими плечами… Морок! Нет! Это не то, чего я пыталась добиться.

Его пальцы впиваются в мои бёдра так сильно, что наверняка останутся следы – его метки на коже. Но я не думаю об этом, потому что язык с пирсингом методично стирает все мысли. Он играет на моих нервах, словно на струнах. То нежно, то резко, то глубоко…

Ворон причмокивает с таким удовольствием, будто и правда пожирает меня, как подтаявшее мороженое. Противоречивые мысли сбивают с толку, а я окончательно теряю рассудок, кусая собственную руку и приподнимая таз, одновременно сводя ноги и бёдрами зажимая голову Ворона.

С каждым прикосновением мне всё сложнее убеждать себя в ненависти к нему – моё тело настойчиво опровергает это. Оно сдаётся снова, без борьбы, словно и не помнит о сопротивлении. Теперь я понимаю: все те дни, когда Ворон пил мою кровь, он высасывал не просто её, но и мою волю. И теперь пожинает плоды, а я рассыпаюсь под напором его изощрённых ласк, прижимаясь сильнее.

Я знаю, как его пирсинг ощущается между моих ног. Это знание теперь со мной навсегда. Даже если мне удастся выжить, мне не удастся стереть из памяти ни лицо Ворона – последнее, что увидела перед тем, как мир поглотила тьма, – ни проклятый язык, что увлекает меня в вихрь, где нет ничего, кроме слепящего наслаждения.

Его стон, низкий и глухой, вибрирует прямо во мне, а железная хватка на бёдрах не оставляет шанса вырваться. Ворон продлевает сладкие муки до невыносимого предела. Вспышка наслаждения настолько восхитительная и несправедлива, что из глаз льются слёзы. Колени дрожат, когда я раздвигаю ноги, освобождая Ворона, но тот не спешит отстраняться.

Как хищник, играющий с добычей, он играет со мной. Его нос скользит по сверхчувствительному участку. Зубы вдруг впиваются измученную плоть, но не слишком сильно: для того, чтобы заставить меня задохнуться, а не вскрикнуть. Ворон оставляет мне ровно столько боли, сколько требуется, чтобы я стала его Куколкой, позабыв, где заканчивается он и начинаюсь я.