Книга Оранжевое Лето, страница 110 – Валерия Стругова

Я отрицательно покачала головой.

— Душа моя! Душа! Моя!

Я почувствовала, как внутри закипает гнев. Зубы сжались так сильно, что казалось, они могут треснуть.

Он издевается?

Мои мысли прервал Валтер, который поставил передо мной разогретую еду, кофе и торжественно положил большой сникерс. Он сел напротив, рядом с Кирой, как ни в чём не бывало. Отчего, кажется, моему солнышку стало не по себе.

— Знаете, я, наверное, пойду. Нельзя вам мешать, — пробормотала Кира и встала с места, даже не притронувшись к еде.

— Кира, — Валтер встал следом, его голос звучал мягче, чем обычно. — Я могу сделать что-то для тебя?

В его интонации слышались искренняя обеспокоенность и желание утешить, что удивило меня. Неужели он способен на сочувствие?

— Да, — ответила Кира. — Не причиняй моей подруге вреда. Иногда мне кажется, что ты хочешь её сожрать.

Она взяла поднос и направилась к урне.

— Подожди! — воскликнула я, поспешно вскакивая с места так резко, что стул едва не опрокинулся. — Кира!

Она уже выбросила всё, что лежало на подносе — курицу, салат, хлеб, — словно избавлялась не только от еды, но и от всех иллюзий. Я подбежала к ней и, не говоря больше ни слова, сгребла её в крепкие объятия, чувствуя, как её хрупкое тело дрожит от сдерживаемых эмоций.

Кира обняла меня, и мы простояли так целую минуту посреди кухни, не обращая внимания на любопытные взгляды коллег. Её дыхание было неровным, прерывистым, и я чувствовала, как она борется со слезами.

— Он ждёт тебя, — прошептала подруга мне на ухо. — Надеюсь, ты всё-таки сможешь рассказать мне, какого это целоваться с таким, как он. А то я, похоже, так и не узнаю. Только не забывай...

— Лилит тоже была рыжей, — закончила я за неё, заранее зная, что она скажет.

Кира едва заметно улыбнулась и кивнула Валтеру напоследок, прежде чем выйти из кухни.

Тяжело вздохнув и чувствуя, как на плечи ложится груз ответственности за чужую боль, я медленно вернулась к своему месту. Валтер всё это время сидел неподвижно, наблюдая за происходящим с той невозмутимостью, которая могла быть как глубоким пониманием ситуации, так и полным равнодушием к чужим страданиям.

Я села и попыталась сосредоточиться на обеде, хотя аппетит напрочь пропал после сцены с Кирой.

— Интересно, — начала я, разламывая вилкой уже прохладную куриную котлету на мелкие кусочки, больше для того, чтобы занять руки, чем из желания есть. — Ты можешь есть всё, что едят люди? Или что-то тебе не подходит?

Вопрос прозвучал неожиданно, но я пыталась вести себя так, будто ничего не произошло — ни сцены с Кирой, ни внутренней неловкости.

Валтер чуть приподнял одну бровь — тот самый жест, который превращал его лицо в произведение искусства, — и качнул головой, явно заметив фальшивые нотки в моём тоне.

— Наконец ты затронула тему наших... наших различий, — поддел он меня, улыбнувшись.

Его улыбка была лёгкой, и на мгновение я увидела его белоснежные зубы, острые и безупречно ровные.

Он неспешно подцепил вилкой лист салата и, бросив на меня короткий взгляд, отправил его в рот. Даже простой процесс еды в его исполнении выглядел как танец.

Кира не права. Это не он, а я готова его сожрать.

— Мне можно абсолютно всё, — произнёс он, тщательно пережёвывая. — Уверен, мой желудок переварит даже гвозди. В некотором смысле.