Книга Неукротимая попаданка. Ненавистная жена графа Туршинского, страница 96 – Оксана Лаврентьева

За этим занятием меня и застал Арсений, когда заявился ко мне далеко за полночь. Во избежание пересудов наши спальни располагались рядом, как это было принято в свете.

Сначала он вежливо постучал в дверь, а когда вошел и увидел, что весь прикроватный столик завален чертежами, нахмурился…

— Настасья, даже крепостные столько не работали. Ночь дана человеку для отдыха. Конечно, твое рвение похвально, но всему есть мера…

Его взгляд невольно скользнул по мне, и я вдруг осознала, что на мне лишь легкий пеньюар, поскольку печи топили исправно, и в комнате было тепло.

Я тут же запахнулась и накинула на плечи шаль.

— Но мне хочется поскорее все закончить! Вам этого не понять.

— Не «вам», а «тебе», Настасья. Сколько раз повторять, что мы муж и жена! — Туршинский едва сдерживал раздражение.

— Не приучена я работать по-другому…

— А как ты приучена? Работать как каторжная до петухов? Ты не спала и прошлой ночью, я слышал твои шаги. Это же безумие!

— Так вы же сами меня к этому делу приставили! — вырвалось у меня, и я тут же пожалела о своих словах.

Туршинский резко приблизился ко мне, и в его глазах мелькнула та самая опасная искра, что я видела у него и прежде.

— Приставил? О, Настасья… я уже жалею об этом. — Он грустно усмехнулся. — Кажется, в твоей голове столько профессиональных секретов относительно этого фарфора, что мне придется посадить тебя на цепь, как когда-то поступили с несчастным Дмитрием Виноградовым.

Я сделала удивленное лицо, хотя эта история была мне хорошо известна.

— Фамилия мне незнакома… А на цепь-то его за что?!

— Был один такой несчастный ученый, — начал Арсений, не отрывая от меня пристального взгляда, — сделал для России невероятное — создал в Петербурге первое фарфоровое производство, изделия которого восхищали самых высокопоставленных особ. Казалось бы, живи в почете и достатке. Но нравы восемнадцатого века были иными: чиновники панически боялись, как бы мастер не передал секрет иностранцам. Вот и держали его фактически узником на заводе, никуда не отпуская. Начальство требовало, чтобы он трудился без отдыха, а за малейшую ошибку его могли лишить жалованья или высечь.

В конце концов, его действительно посадили на цепь, чтобы не мог уйти... От такой жизни ученый пристрастился к вину, других радостей у него не было: ни семьи, ни встреч с родными.

Закончилось сие тем, что с ним случился удар, врач успел лишь позвать священника. Помер тридцати восьми лет от роду…

Он замолчал. В комнате воцарилась тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фитиля лампы.

— И вы думаете, — тихо вырвалось у меня, — что я сгину как он?

— Я думаю, — сказал Арсений, и его голос неожиданно смягчился, — что талант требует бережного отношения. Я не намерен терять ни тебя, ни наше общее дело из-за твоего упрямства. На цепь я тебя, конечно, не посажу. Но присмотр за тобой, Настасья, я установлю самый строгий. Начиная с того, что сейчас ты немедленно ляжешь спать. А эти чертежи я забираю с собой.

И, собрав со стола все мои эскизы, он вышел, тихо притворив за собой дверь…

В глубине души я понимала, что он был прав. От его заботы в душе разливалось такое тепло, от которого у меня мутился рассудок. Ведь до этого момента обо мне заботился один только Егор. А теперь еще и он, надолго ли это?