Книга Адмирал моего сердца, или Жена по договору, страница 250 – Дарья Коваль

Аэдан…

Мой адмирал шёл через бой, как через раскрывшееся море: вода расступалась, люди расступались, пламя само глохло, когда он проходил мимо. Я увидела его — не сразу лицом, сначала — походкой. А потом — глаза. И в этот миг из меня будто вырвали крюк, что держал всё внутри: страх, злость, усталость, жажду. Всё упало. Осталось только одно — жить. Потому что он здесь.

Сталь хрустнула о дерево. На моих запястьях осыпались опалённые верёвки. Я не почувствовала боли — только руку, накрывающую мою ладонь — крепкую, тёплую, живую. И запах — кожи, соли, огня. Его.

— Тише, — шепнул он, будто говорил с ветром.

Ничего не спросил. Хотя я видела в его глазах тысячу и не один вопрос, что смешивались с беспокойством и сожалением при виде всех свидетельств того, что со мной произошло. Просто обнял. Обнял так крепко, как мог только он. Закрывая собой от всего: от плеска крови, от летящих щепок, от чужих криков. И добавил:

— Закрой свои красивые глазки. Не смотри.

Я закрыла. И позволила себе упасть — прямо в него, как падают в воду, точно зная: подхватит. Метка под моей ладонью вспыхнула. Ответила вторая — его. Тепло прошло между нами, не обжигая — наполняя. А затем мир рванулся в другую сторону — туда, где у моего мужчины живёт тьма. Я почувствовала её, как чувствуют грозу ещё до первого удара грома. Не ушами. Костью. Кровью. Воздух стал гуще, словно в нём кто-то развёл чернила, и эти чернила начали тянуться к одному центру — туда, где стоял он. Из каждого угла, из каждой трещины палубы посыпались тени — чужие, древние, послушные только его воле. Магия смерти не кричит. Она встаёт — и мир замолкает под её шагом.

Я, глупая, думала, что привыкла к их шёпоту. Но это было не шёпотом. Это был рёв — без звука, без воздуха. Рёв силы, который заставил биться виски, как барабаны. Боль ударила изнутри — не в тело, глубже, туда, где душа держится. Я стиснула зубы, чувствуя, как плечи Аэдана становятся для меня реальней, чем сама палуба, и всё равно вздрогнула — до слёз, до дрожи.

Тени скользили, как лезвия. Они разрезали туман, плоть, намерения. Там, где они проходили, падали люди — без криков: горло не успевало взять воздух. Клинки врагов вязли в пустоте, прокалывая не тела — воздух. Кто-то пытался бежать — и подворачивался сам, падая лицом вперёд, как будто в парус ударил шквал. Кто-то шептал заклятье — и язык сам приклеивался к нёбу. Я видела это всё на миг — через узкую щель между ресницами, — и мне хватило. Жуть поднялась к горлу. Но я не отстранилась. Потому что это — он. Потому что эта тьма — тоже его часть, та, которая придёт за мной, если кто-то решит поднять на меня руку.

Живы остались лишь двое. Герцог. И кронпринц. Его клинок — тот самый, узкий, искрящийся холодом, пел свою серебристую песню. Шайрхельм. Тени не могли коснуться его, как вода не касается льда: они лишь скользили, отступали, оставляя его стоять прямо — бледного, взбешённого, живого. И в этой жизни было слишком много злобы.

— В сторону! — отдал он приказ… неизвестно кому.

Ведь в живых среди его людей никого не осталось. А он осознал это слишком поздно. Поднял меч.

Тёмные руны на лезвии дышали, как живые.

Аэдан аккуратно опустил меня на палубу — в тень от обломанного рангоута и поднялся навстречу. Я не видела его лица полностью — только линию челюсти, раскрытую ладонь и клинок в ней. На стали шла вода — тонкой бегущей жилой, как ртуть, как живое серебро. Не руны. Голая сталь.