Книга Адмирал моего сердца, или Жена по договору, страница 256 – Дарья Коваль

Внутри всё сжалось от воспоминания, как она закрыла меня собой. Я вдохнула, чтобы не расплакаться, выдохнула — чтобы не пойти туда сейчас, не сорвать на себе бинты и не ранить всё заново. Аэдан понял — не спрашивая. Прижал к себе крепче, рукой накрыл мою руку на груди — как щит.

— Мы простимся с ней достойно, — сказал. — И всё, что должно быть сказано, будет сказано. Но не в эту минуту.

— Да, — кивнула я. — Не в эту.

Последнее, что я увидела на борту вражеского корабля — как юнга убирает оставленную нами серебряную чашу и кувшин с недопитой водой. Как будто оставлял на этом борту не посуду — след. Верёвки тихо скрипнули; где-то щёлкнула скоба. Ветер сменил сторону и стал пахнуть воском “Эсмы”, домом.

Мы перешли через мостик — не спеша, так, будто каждое моё движение — ритуал возвращения. Борт адмиральского линкора принял, не грохоча звуком шагов по палубе, — мягко, как дома ходят босиком. Матросы расступались неслышно, как тени. Кто-то отвёл взгляд — не из страха, из уважения. Кто-то едва заметно приложил ладонь к сердцу: у моря есть свои поклоны.

Я положила ладонь на метку. Она ответила теплом — уже моим, не только его. В груди пустота перестала звенеть, превратилась в тихую комнату, где можно поставить воду, свечу и своё “сейчас”. И впервые за все эти дни по-настоящему стало тихо. Не пусто — тихо.

Ни шторм, ни плеть, ни тьма не смогли этого отнять.

Он здесь. Я — здесь.

И дальше мы тоже справимся.

Вместе.

Утро пахло ладаном, воском и пылью старого золота. Тронный зал Арденны сиял так, словно решил извиниться за всё, что мы пережили на территории данного королевства. Даже воздух, казалось, был вычищен — ровный, густой, со сладковатым оттенком белых лилий. На престоле — крошечная принцесса в серебряной короне, почти теряющаяся в ткани мантии. Её короновали на рассвете, при свете тонких свечей и перед лицом всех родов. Корона на её голове была ещё велика — как платье после резкого роста: сидела осторожно, накануне полученная у мастеров, совсем новая. Рядом — её королева-мать, та самая, ради которой была взята крепость Дархольма. У королевы — руки, сложенные на подоле, и взгляд, который не должен был бы быть таким тёплым, каким он был сейчас. И этот взгляд — не на дочь. На него.

На моего мужа.

Она смотрела на него так, будто под веками у неё горели свечи. Я чувствовала это спиной, плечом, меткой.

И всё равно не могла не смотреть сама.

Аэдан стоял перед ступенями — в белом мундире, без клинка (по протоколу нельзя), но с осанкой человека, у которого сталь в крови. На губах — сдержанная вежливость. Взгляд — чуть ниже императорского трона, как положено.

Император Гарда восседал в кресле справа — не трон, но и не скамья. По факту он был хозяином всего этого торжества, а не гость. Впервые за последние долгие месяцы я видела его без боевого плаща и перчаток. Руки — худые, нервные, длинные, словно привыкшие командовать не словами, а движением.

Я сама стояла чуть позади, возле колонны, где свет разбивался о мрамор. Отсюда всё было видно: золото печатей, выражение лица принцессы, каждая нота в голосах придворных.

И да — взгляд королевы на моего мужа.

Тот самый взгляд.

Женщины, которой весь мир кланяется как Величеству, но которая в этот момент смотрит на моего мужчину, не как на политика, а как на самое долгожданное спасение. Я чувствовала, как под ключицей растёт тонкое, дурное чувство, похожее на укол иглой: ревность. Не громкая, не истеричная — домашняя, тихая, но всё равно ревность. Я верила ему, верила своей метке на запястье и той тишине, что мы делили ночами, — но видеть, как женщина, которой весь мир называл «Ваше Величество», смотрит на Аэдана глазами не королевы, а женщины, было выше моих сил.