Книга Капкан для Бурого, страница 22 – Ольга Гольдфайн

А я, поганка такая, решаюсь на отчаянный маневр.

Под предлогом, что сижу неудобно, слегка приподнимаю здоровую ногу и… поправляю полотенце.

Оно съезжает. Я его натягиваю. Слишком высоко. Граница ткани теперь проходит опасно близко от интимного места.

Чувствую, как по моей коже, скрытой под полотенцем, пробегают мурашки.

Не от холода. От его взгляда.

Он не смотрит. Упрямо, с маниакальным упорством, держит глаза только на гипсе.

Но я вижу, как покраснели уши, напряглись скулы.

Как капля пота скатилась с виска и исчезла в щетине.

Он пыхтит, как паровоз на крутом подъёме.

Молчит. Сжимает зубы так, что слышен их скрежет.

Атмосфера в комнате сгущается до состояния желе. Воздух становится сладким и опасным. В нём пахнет моим гелем для душа, его пОтом и чем-то невысказанным, что вибрирует между нами, как натянутая струна.

И лишь когда последний лоскут плёнки снят, и белый, шершавый гипс предстаёт во всей своей «красе», Бурый делает рывок.

Поднимается с корточек так резко, что у меня перехватывает дыхание. Он стоит надо мной, заслоняя свет от люстры, огромный и потрёпанный «спасательной операцией» и моими издёвками.

— Всё, Костяная нога, спокойной ночи, — произносит хрипло, и в его голосе слышится вся вселенская усталость. — Утром привезу тебе костыли!

Миша разворачивается и уходит, прикрывая за собой дверь.

Я остаюсь одна. Сижу на краю кровати, дрожа от какого-то непонятного возбуждения.

Медленно падаю на спину и закрываю глаза.

Боль в ноге возвращается с новой силой. Но на моих губах играет самая настоящая, не притворная улыбка.

Он краснел. Он пыхтел. Он не посмел меня тронуть.

Первый рубеж взят. Берлога захвачена. Война продолжается.

И я только что выиграла важную битву!

Иногда единственный способ не убить женщину — уехать на работу.

Бурый

Утро разбитое, душное, тяжёлое, в точности как моё состояние. Кондиционер, установленный в спальне, лишил меня прохладного воздуха, а я несколько часов плавился в июльской жаре.

Два часа дремы на диване, которую даже сном не назовёшь, превратили меня в голодного и свирепого медведя-шатуна.

Короткий провал в бессознательное, где меня преследовал призрак белого полотенца на грани дозволенного.

Не выспался.

Не просто не выспался — я разбит вдребезги. Каждая клетка тела ноет от неудобной позы и накопленного за ночь напряжения.

В висках стучит тупой, назойливый молоточек.

Я злой.

Злой на лес, на девок, на Савку, но больше всего — на самого себя.

Ну какая нелёгкая меня дёрнула за язык⁈

Зачем я, человек, ценящий покой выше всего, притащил домой эту головную боль?

В спальню даже не захожу. Проснулась там принцесса на горошине или нет — меня вообще не волнует.

Одна её колкость, один ядовитый взгляд из-под этих обгоревших ресниц — и я могу взорваться. И тогда прощай, ремонт в квартире. И, возможно, здравствуй, статья.

Месяц. Как минимум три недели. Двадцать один день эта язва будет испытывать на прочность каждый миллиграмм моего терпения. А его и так кот наплакал…

И ведь сбагрить некуда, перед Савкой буду выглядеть последним слабаком.

Не знаю, как он столько лет прожил рядом с языкастой заразой и не прибил её.

Хотя…

Может, у него потребность сформировалась потреблять словесный яд микродозами?

Вон, даже на подружке женился — поганке номер два.