Книга Капкан для Бурого, страница 57 – Ольга Гольдфайн

Стелла фыркает, откидывается на спинку стула. Щёки розовеют, ушки огнём горят.

— Бурый, а ты не обнаглел? Я с твоими… сексуальными аппетитами вообще не высыпаюсь.

Улыбаюсь. Впервые за вечер.

— Девочка моя, — медленно встаю и обхожу стол. — А чем же ты днём занимаешься?

Денисова видит мой взгляд и быстро, как ящерица, соскальзывает со стула, хватает костыль.

— Ой, Миша, хватит! — тараторит на ходу. — Лучше прибери тут всё, а я пойду ко сну готовиться…

И, не дожидаясь ответа, бодро скачет на костылях в сторону спальни, оставив меня одного на кухне среди запаха подгорелых оладий и грязной посуды.

Смотрю вслед и понимаю: эта маленькая, вредная, совершенно сумасшедшая зараза

знает, как успокоить злого Медведя…

Сняла гипс, надела каблуки: Звезда готова светить.

Или отсвечивать…

Стелла

В квартире Бурого я чувствую себя хозяйкой. Почти законной.

Ненавязчиво, как ползучая лиана, меняю интерьер. В спальне теперь висят не его унылые тёмные шторы, а лёгкие, воздушные, цвета морской волны. Маркетплейсы заменили мне реальный шопинг. Ответственно заявляю: даже оказали терапевтический эффект на женщину, которая временно не может выйти из дома.

В углу появился туалетный столик с огромным зеркалом, оборудованным подсветкой.

На кухне поселились блендер для смузи (я пытаюсь приобщить Михаила к здоровому питанию) и мультиварка (не представляю, как жить без неё).

Естественно, за всё это безропотно платил Михаил, отдав мне свою карту.

Хороший знак, как по мне. Получается, что я уже его гражданская жена.

Живём мы вместе, худо-бедно веду хозяйство (гипс на руке сильно ограничивает, но упорства мне не занимать), спим в одной постели, из квартиры ни ногой…

У Бурого сейчас идеальная жизнь: дома его каждый вечер ждут, секс регулярный, еда хоть и сомнительного качества, но с любовью приготовленная. Занавесочки новые, чистота, порядок.

Зачем ему штамп в паспорте? Потапкин катается, как сыр в масле, и, кажется, его всё устраивает.

Но мне-то замуж пора! Годики идут, часики тикают.

Гнездо я уже вовсю вью, и не из палочек-травинок, а уже план ремонта набросала, только Медведю ещё не показывала. Но чтобы в это гнездо принести птенцов, надо как минимум быть окольцованной.

Официально.

А этот обормот молчит.

Смотрит на меня горящим взором, целует страстно, заботится, платит за мои капризы, но молчит.

Жалуюсь по телефону подруге.

— Тань, он меня использует! — катаясь по дивану и глядя на новые шторы. — Всё есть, а предложения нет. Я же не вещь!

Танька на том конце вздыхает. У неё своя печаль.

— Да тебе ещё хорошо, — ворчит. — Савка у меня машину отобрал, чтобы я к тебе не ездила и вообще… Сказал, пока я не научусь отличать здравый смысл от авантюр, буду пешком ходить. Представляешь? В такую жару! Это же бесчеловечно!

Фыркаю. Жалость к ней тут же улетучивается.

— А ты что? Спустила ему с рук такое поведение?

— Да, конечно! — в голосе Таньки прорезаются стальные нотки. — На диване в гостиной спит. Из спальни был выдворен с позором. А диван, между прочим, короткий, жёсткий, ноги не вытянешь. Но Савелий сам себя в это прокрустово ложе загнал, пусть помучается…

Одобрительно цокаю языком. Месть справедливая.

Брат, конечно, родной, но иногда его педагогические методы требуют коррекции.