Книга Бывшие. За пеленой обмана, страница 3 – Ольга Гольдфайн

Марина берёт паузу.

— Это мне Люда, его секретарь, рассказала. Только Прокудин потом спокойно вышел, положил ей на стол эти самые пуговки и сказал: «Передайте Оксане Анатольевне, она кое-что забыла».

Я прикусываю согнутый палец, чтобы не застонать от боли. Слёзы жгут кожу.

— Спасибо, Марин, — выдавливаю.

Но она не останавливается, будто давно в себе держала тайну, которая её тяготит:

— И ещё… были слухи про Ирку Татаринову. Ну, ты её знаешь. После корпоратива твой муж её вроде как домой отвёз… Она сказала, что у них всё было. Хотя, может, врут обе. Шубина и Татаринова друг друга ненавидят, корону делят, могли и подставить. Ника, я тебя прошу, не руби с плеча, разберись сначала.

— Да, — тихо говорю. — Конечно.

Но я уже знаю: рубить буду. И рубить — по самому живому.

Вечер.

Я сижу за праздничным столом, накрашенная ярче обычного, чтобы скрыть бледность и припухшие глаза. Смотрю на часы: восемь, девять, десять.

Звоню мужу. Телефон выключен.

Может, он сейчас уговаривает Оксану забрать заявление? Или у Ирки Татариновой… зализывает раны?

Одиннадцать. Двенадцать. Час.

Раздеваюсь и ложусь в постель. Похоже, ночевать сегодня Прокудин не придёт.

В три часа раздаётся звонок в дверь.

Открываю. На пороге стоит Алексей Старицкий, одноклассник и друг Назара.

Мой муж буквально висит на нём пьяный, практически в бессознательном состоянии. Рубашка порвана, галстука нет, лицо расцарапано. Подозреваю, женскими ногтями.

— Проходи, — отступаю на шаг в сторону.

Лёша тащит Назара в спальню и тяжёлым картофельным мешком сваливает на кровать. Смотрит на меня с сочувствием:

— Ничего у меня не спрашивай. Утром сама с ним поговоришь…

И уходит, не попрощавшись.

А я смотрю на это пьяное тело и понимаю, что не хочу никаких разговоров, объяснений, оправданий.

Ничего не хо-чу…

Только покоя для себя и своего ребёнка.

Под аккомпанемент храпа Прокудина достаю чемодан и собираю вещи.

Одежда, косметика, документы, украшения. Забираю всё, что смогу унести. Не хочу оставлять в этой квартире ни одной своей вещи. Кто знает, возможно, завтра сюда явится новая хозяйка и спустит в мусоропровод моё добро.

Назару оставлю только запах остывшей утки и несколько слов, которые, надеюсь, он не забудет никогда.

В центре праздничного стола тарелка, где должна была лежать утка. Кладу на неё обручальное кольцо, а рядом оставляю записку:

«Назар, у меня нет ни желания, ни сил слушать твои оправдания. Я знаю достаточно, чтобы никогда больше не смотреть в твои глаза.

Ненавижу тебя, Прокудин! Надеюсь, мы больше никогда не увидимся.

P.S. На развод подам сама».

Вызываю такси до железнодорожного вокзала, одеваюсь и выхожу в ночь.

Сердце болит, будто его исполосовали острым клинком. Надеюсь, время когда-нибудь залечит эти раны.

А пока я уезжаю из этого города туда, где меня ждут и где меня любят…

Вероника

Раннее утро. Москва ещё сонная, редкие машины лениво катаются по пустым улицам. Такси сворачивает в знакомый двор, и я впервые за эти часы чувствую что-то похожее на облегчение.

Родительская дверь открывается почти сразу — будто мама ждала меня у окна.

— Ника… — шепчет она и обнимает так крепко, что у меня перехватывает дыхание.

Из глубины квартиры несётся визг:

— Ниииика! — и на меня буквально падает Алиса, младшая сестра-студентка. Худая, как тростинка, пахнет шампунем и шоколадом. Она вешается на шею и смеётся сквозь полусон. — Ты правда приехала? Вот это да!