Книга Травница и витязь, страница 105 – Виктория Богачева

Обступившие ее гурьбой кмети разошлись, и до чуткого слуха воительницы донесся приглушенный гул их голосов. Не согласны, поди. Обижены.

— Одной тебе опасно будет, — к ней, комкая в руках шапку, подступился малость смущенный Тверд. — Как же ты доберешься?

— Как-нибудь, — буркнула Чеслава, не поднимая взгляда.

Теперь корила себя за то, что сутки в ельнике отлеживалась. Ходить-то ей рана не мешает, уже давно могла бы держать путь домой. Чем дольше она раздумывала, тем чаще возвращалась в мыслях к норманнским драккарам. Нутром чуяла, что пойдут они в сторону Ладоги. В Новом-то граде что они забыли?..

Все складывалось одно к одному. Поход князя Ярослава в великую Степь, и оставшийся обездоленным терем. Пропажа княжича Крутояра, о котором Чеслава зареклась думать, чтобы не кровило сердце. Предательство наместника.

Ладога — без хозяина да без войска. Старший сын князя неведомо где... а дружина сбивается с ног, его разыскивая. Коли не сбрехал наместник, то и воевода Стемид нынче тем же самым занят.

Пока враги, о которых никто не ведал еще седмицу назад, стягивали силы для удара.

Хватит ведь одного-единственного.

У Чеславы тревожно заныло под ложечкой, и она резко дернула мешок, выпотрошив его полностью. Себе взяла совсем немного, остальное подвинула в общую кучу.

— Береги себя, — шепотом выдохнул Тверд, шагнув в сторону.

Выпрямившись, она окинула взглядом толпившихся кметей и выдавила улыбку.

— Дома свидимся, — сказала весело, едва ли им не подмигнув, но натолкнулась на стену из настороженных, взволнованных взоров. — Да хранит вас Перун! — пожелала напоследок, закинула изрядно похудевший мешок на здоровое плечо да зашагала прочь, не оглядываясь.

Смотреть назад — всегда самое дурное дело. Затянет в такую трясину, что от тоски взвоешь.

Чеслава спешила. Тревога, притаившаяся в брюхе ледяной, скользкой змеей, гнала ее вперед. Она ускорила шаг, и, как водится, заныло плечо. Правое. Отбиваться ей будет туго, коли кого повстречает.

Она прислушивалась к каждому шороху, к каждому шелесту и щелчку, особенно когда сгустились ранние осенние сумерки. Ночевать придется без костра, и холод загодя заползал под рубаху, скользил по спине и груди, и Чеслава невольно морщилась, стоило подумать о ночлеге. В ельнике они все теснились, спали рядком, да и пушистые веточки надежно укрывали от ветра и стылой осенней сырости. Нынче же она будет ночевать одна.

Она шла так долго, как только могла, под конец продиралась уже на ощупь и остановилась, лишь когда запнулась о корягу и свалилась на колени. Привычно дернула руками, чтобы выставить перед собой и смягчить падение, да потревожила ненароком рану, и уже боль опрокинула ее на спину, заставила подернуться пеленой слез единственный глаз.

Тогда-то Чеслава, до последнего верная долгу, остановилась и принялась обустраивать нехитрый ночлег. Когда смогла вновь связно мыслить да шевелить второй здоровой рукой.

Ночной лес шумел и стонал. Чеслава вслушивалась — настороженно, как всегда, — но в гулком дыхании темноты угадывались лишь звери да ветви. Она наскребла пригоршню сухой хвои, наломала как могла, лапника — осторожно, чтобы не вызвать вновь тошнотворную боль в плече. Постелила ветви в сухую лощинку под кряжем сосны, прижалась к корням спиной. Земля была жесткой, холодной, и Чеслава зябко съежилась, укрываясь плащом до подбородка.