Книга Травница и витязь, страница 11 – Виктория Богачева

В избу со вторым ведром как раз ступил Лютобор. Он вскинул на сестру взволнованный взгляд, но она лишь качнула головой, не выпуская руку старика из ладоней.

— Но я не порубил... слаб стал... — кое-как произнес он, с трудом отдышавшись.

Говорил он натужно, со свистами да хрипами, и замолкал после каждого слово, чтобы перевести дыхание.

— Ты нас сберег, — повторила Мстислава твердо. — А что до отца с матушкой... тут уже только Боги однажды рассудят, какую кару заслужил Станимир, — ненавистное имя жениха, который стал подлым предателем, она выплюнула.

— Не токмо Боги, голубка, — дед Радим покачал головой. — Ты уж не гневайся на старика, что не сказывал тебе прежде, но... но чую, что помру вскоре, нет мочи терпеть... сберег я ту грамотку...

— Какую грамотку? — влез в разговор Лютобор.

Ему не полагалось, конечно, но уж слишком сильно взбудоражили его речь деда Радима.

— Ту самую, из-за которой вашего батюшку и погубили... — просипел тот и вновь закашлялся. — Которую искали у него да не нашли. Сдюжил мне ее передать... — сказав это, старик вдруг осел в руках Мстиславы и завалился на бок, схватившись за сердце.

Сестра и брат тут же всполошились, Мстиша велела смочить рушник холодной водой и обтирать лицо деда Радима, а сама метнулась к своим горшочкам да травам, что сушились под низким потолком. Руки дрожали, не слушались, она замешивала отвар и обильно смачивала его своими слезами, шепча заговоры, которым давным-давно научила ее мать.

И, верно, Боги рассудили, что время Радима еще не наступило, потому как вскоре хрипы его затихли, а сам старик провалился в сон. Крепкий, добрый сон. Он почти не кашлял и больше не хватался за сердце, и не метался по лавке. На сухих устах мелькала даже улыбка; верно, видел он что-то хорошее.

Мстислава и Лютобор не находили себе места. Она — потому что волновалась за старика, как за родного дедушку, которым он стал ей за минувшие четыре зимы. А он — потому что услышал про грамотку, с помощью которой можно было отомстить убийцам отца.

— Мстиша, мы вернемся в Новый Град, покажем грамотку наместницу, расскажем, как было! — взволнованно, торопливо говорил Лютобор.

— Ты думай, что болтаешь! — шипела на него Мстислава. — Окстись! Нет нам пути в Новый Град, убьют раньше, чем головы поднимем. Отца сгубили, мать нашу, а ты мыслишь, ты да я сдюжим?!

Она горько качала головой. Брат ее — сущий мальчишка! Лютый ужас той ночи запомнил плохо, уж тут она сама расстаралась, прятала его под платком своим, лицо к себе прижимала, запрещала по сторонам глядеть. Вот и не мыслил, о чем болтал.

День, полный смятений, закончился быстро, Мстислава позабыла про обещания, которые надавала Жданке у колодца. Какой там! Она от лавки, на которой спал дед Радим, не отходила, к дыханию его с замиранием сердца прислушивалась.

Но под вечер ее отвлек Лютобор.

— Мстиша, — позвал ее брат из сеней.

Он стоял рядом с дверью, припав к ней лицом.

— Что ты там выглядываешь? Лешего? — спросила она устало, но все же подошла.

— Сама посмотри.

Мстислава прижалась глазом к щели, худо проконопаченной, и обомлела.

К их избушке брел, спотыкаясь, незнакомец.

И на своем хребте тащил раненого парнишку.

Оцепенев, Мстислава часто-часто заморгала. Затем нащупала под рубахой свой женский оберег, лунницу, которая досталась ей от матушки, крепко сжала и принялась шептать обережные слова от Лешего. Все знали, что под осень Хозяин лесов становится особенно зол и могуч. Готовится он к долгой зимней спячке, а потому лютует. Может и морок наслать, а может — и в чащу заманить, заставить плутать без деревьев, пока не забредешь все глубже и глубже, туда, откуда уже никогда не выберешься.