Книга Травница и витязь, страница 112 – Виктория Богачева

— Мне нужен боярин Юрята. Передай: речь пойдет о дочери его сестры. О Мстиславе Ратмировне.

Страж моргнул и исчез. Пару мгновений спустя ворота начали отворяться — нехотя, скрипуче. Вячко прищурился, глядя вглубь двора. Словно угадав его мысли, Крутояр покачал головой.

— Представь бы такое у нас, на Ладоге...

Десятник ответил кривой усмешкой. Коли бы ладожского воеводу посмел кто на порог не пускать, держать за забором, как собаку...

Но то были ягодки. Цветочки ждали впереди.

Выслушав их наместника Стемида, и княжича Крутояра, худощавый боярин Юрята развел руками.

— Не могу… не могу. У меня свои люди, свой двор… Пойдут слухи — и ко мне красного петуха пустят.

Он им даже в глаза не смотрел.

Следующим был Милорад, один из богатейших бояр Нового града. Его хоромы стояли высоко, украшенные затейливой резьбой. Приняли их сухо. Круглобокий мужчина слушал, отхлебывая квас из серебряной чарки, а потом сказал.

— Из-за бабы ввязываться не желаю. Сама зачин положила, сама пусть и расхлебывает. С отцом ее мы знались, то правда. Он бы со стыда сгорел, глядя на такую дочку нынче. И ты бы оставил ее, наместник. Одно горе тебе принесет.

И прибавил, немного обождав.

— Говорят, она сама того хотела… А потом, когда ее женой не взяли, оболгала сотника Станимира. Доброго воя и защитника!

— Дело не в девке, — сурово обрубил Стемид. — Она разворошила осиное гнездо, боярин. Полетят голову, помяни мое слово.

Мужчина в ответ лишь прищурился и указал на дверь.

Они пошли дальше, но в каждом дворе слова были разными, а, по сути, схожими. Отказ и ложь, а в спину им летел недобрый шепот.

Вечеслав, слушая чужие разговоры, слушая, как бились воевода Стемид и княжич, как на Мстиславу вываливали грязь, все чаще молчал. Взгляд его потемнел, шаг стал резче. Он даже не заметил, как начал держаться за рукоять меча, будто пальцы сами по себе искали опоры. Было видно: в нем зреет буря.

— А и правда, — услышал Вячко в четвертом или пятом по счету тереме, когда ждал воеводу и княжича на подворье. В боярские хоромы пустили только их двоих, остальным не дозволили войти, — кто ж ее теперь за честную примет? Иль мало она по мужикам шаталась? Сперва сотником в тереме миловалась, с другим сбежала, теперь вернулась с третьим...

Кто-то засмеялся, сипло, противно.

— Да, может, она сама все подстроила, прикинулась обиженной, когда про ее похождения прознали. Лиса, не баба…

У десятника в голове словно щёлкнуло. Он не слышал, как хлопнула дверь, не заметил, как вышли Стемид с Крутояром. Мир сжался до одного голоса, сиплого, грязного, и хохота, который резанул по уху. Пальцы на рукояти меча стиснулись до боли. Еще миг — и он бы влетел в терем, плюнув на приличия и уговоры.

Но воевода тронул его за плечо.

— Пошли, — бросил коротко.

И они покинули подворье и уже, когда сворачивали к следующим хоромам, из-за угла шагнул сотник Станимир. Улыбался кому-то за плечом, говорил что-то — но слов его Вячко уже не слышал. Кровь ударила в виски, в глазах его горело неистовство, и никто бы сейчас не встал у него на пути.

— Ты! — голос прозвучал громко, и ветер разнес его слова далеко-далеко. — Вызываю тебя на божий суд, сотник.

— Да ты никак разума лишился, десятник? — привычная насмешка еще не стекла с губ Станимира, но в глазах его заплясали отблески злости. — Что я сделалтебе? В чем нас с тобой Перун должен рассудить?..