Книга Травница и витязь, страница 99 – Виктория Богачева

— Идем, Мстислава Ратмировна, — десятник бросил на нее один-единственный взгляд и первым шагнул вперед.

Когда дошли до горницы, захлопнул дверь прямо перед носом обижено сопевшего Лютобора.

— Мал ты еще, — бросил напоследок.

И Мстислава вновь осталась одна.

В горнице ее уже поджидали. Знакомые и незнакомые лица. Если прежде днем она беседовала лишь с десятником, княжичем да сотником, то нынче на лавках за столами собралось не меньше дюжины мужчин. А то и больше.

И все как один повернулись к ней, стоило войти.

Ноги не впервой приросли к полу, и Мстислава почувствовала, что и шага не может ступить. Горло свело судорогой — Макошь светлая, как же ей было страшно — и она попыталась сглотнуть, да не вышло. Только и смогла, что поклониться — молча, словно деревянная игрушка.

— Клеть потушили, — Вечеслав прошел вперед и заговорил. — Того, кто головню метнул, твои дружинники признали, наместник. Говорят, служит у сотника на подворье. Вольнонаемный он.

Сдержанный гомон тихим шелестом прошел по горнице, но быстро замолк, когда наместник Стемид взял слово.

— Расскажи нам все сызнова, — велел, не глядя на Мстиславу.

Хотелось вздохнуть, но она сдержалась. С каждым разом повторять одно и то же делалось почему-то сложнее. Она так устала нынче, что больше всего хотелось забраться на лавку и укрыться с головой.

От жалости к себе глаза защипало от слез. Моргнув, Мстислава принялась осматриваться, но избегала глядеть на рассевшихся за столами мужчин. Не хотела видеть их осуждения или чего похуже. Ей и без чужого было тошно, своего хватало с избытком.

Тихим, ровным голосом она вновь поведала историю их с братом мытарств. Про то, как лишилась грамотки, говорить было особенно стыдно, и все же Мстислава заставила себя протолкнуть слова. Дед Радим сберег ее в дыму и пожаре четыре зимы назад, а она лишилась по собственной глупости.

Дура неразумная.

Договорив, Мстислава облизала пересохшие губы. В горле кололо так, словно не пила целую вечность. Кувшины и чарки на столах манили, но она не решалась попросить.

Стоило ей замолчать, в горнице загомонили мужчины. По обрывкам их слов Мстислава поняла, что новоградский наместник собрал ближайших своих людей, чтобы рассудить, как дальше быть.

Пока под стенами его терема бушевала толпа.

Мало хорошего о себе услышала Мстислава. И подивилась, когда поняла, что за нее вступался... нет, не ладожский десятник даже, а княжич!

Кто-то не то в сердцах, не то всерьез воскликнул, чтоб отдать девку, да и делу конец.

— Этого не будет, — вмешался тогда Крутояр.

На него мужи, повидавшие немало зим, порой поглядывали искоса и со снисхождением. Потому-то и пришлось ему лупануть по столу раскрытой ладонью и, повысив голос, напомнить, что он — не только кметь, но и княжич. А заговор не абы какой, а против его отца.

— Ярослав Мстиславич далеко, — справедливо возразили ему. — Своими силами мы их недолго удержим. Нынче одну головню кинули, завтра — с дюжину, а после закидают так, что терем загорится как щепка. И что тогда делать прикажешь?

— Надобно девку увезти отсюда подальше, — сказал кто-то еще. — Да хоть на Ладогу.

— Или решить все божьим судом, — от тихого голоса Вечеслава у Мстиславы по спине пробежали ледяные мурашки.

К нему, как и к ней чуть раньше, обернулись все, кто был в горнице. Десятник, скрестив на груди руки, стоял у дальней стены.