Книга Брошенная снежная королева дракона, страница 161 – Юлий Люцифер

А может, потому что это было честнее.

Боль должна иногда приходить именно от той руки, которая и так уже держит половину правды.

Когда мы выходили из серого дома, снег у моста пепла пошел гуще.

И мне впервые за долгое время стало по-настоящему страшно.

Не за себя.

Не за него.

Даже не за Лиору как таковую.

За момент встречи.

Потому что одно дело — искать дочь мертвой или украденной.

И совсем другое — знать, что где-то жива девушка, которую десять лет учили быть не вашей потерей, а чужим будущим.

И я не знала, кто из нас троих — я, он или сама Лиора — переживет это хуже.

Во дворец мы вернулись уже в темноте.

Снег к этому часу стал плотнее, тяжелее, будто сам север решил укрыть мосты, дороги и следы тем самым белым покровом, под которым этот дом столько лет прятал собственную гниль. Лошади шли медленно, стража у внешних ворот узнала меня сразу, но, заметив Севрана с завязанными глазами и Каэла с книгами под плащом, даже не пыталась задавать лишние вопросы.

Хорошо.

Сегодня мне уже хватило ответов.

Теперь нужно было заставить отвечать других.

Севрана увели по внутреннему маршруту, который знали только Торвальд, Морвейн и двое людей внешней стражи. Каэл отправился с бумагами в подготовленный зал без зеркал — разбирать, сортировать, отмечать, где в сером доме могли оставаться еще пустоты. Он не спорил, не лез в лишнее, не пытался задержаться рядом со мной дольше, чем нужно.

И это, пожалуй, тоже было опасно.

Потому что некоторые мужчины раздражают своей настойчивостью.

А некоторые — тем, как быстро понимают границу и уважают ее.

Вторые почти всегда опаснее.

Но думать о нем сейчас было нельзя.

У меня в руках был портрет.

И в этом маленьком прямоугольнике темнеющего времени лежало то, что больнее любого письма могло разрезать между мной и драконом еще один старый шов.

Иара, до северной зимы.

До какой зимы?

До брака?

До лжи?

До той точки, где дом решил, что удобный союз важнее живого выбора?

До меня?

Когда я вошла в его покои, он стоял у длинного стола с картой, как будто и правда пытался работать. Но я увидела сразу: ждал. Не меня как женщину. Меня как новость. Меня как следующий удар.

Хорошо.

Значит, не ошиблась, придя сразу.

Он поднял голову.

— Ну?

Я не ответила.

Закрыла за собой дверь.

Подошла к столу.

Положила на него портрет.

И только потом сказала:

— У нас есть дом.

Есть переписчик.

Есть Марена как временное имя.

Есть запись о возвращенной милости.

И есть женщина, рядом с которой росла Лиора.

Он уже смотрел на рамку.

Пока еще не касаясь.

— Кто?

Я подвинула портрет ближе к свету.

— Жена лорда Эстена Варна.

Леди Иара Варн.

Он взял рамку.

Не резко.

Очень медленно.

И вот тогда я увидела, как меняется его лицо, когда прошлое, которое он, возможно, давно считал либо похороненным, либо неважным, вдруг возвращается не воспоминанием — угрозой.

Сначала узнавание.

Мгновенное.

Безошибочное.

Потом — пустота.

Та самая страшная пустота, которая бывает у человека только в один момент: когда он понимает, что судьба нашла способ использовать против него не просто больное место, а место, которое он сам когда-то оставил незакрытым.

Он перевернул портрет.

Прочитал подпись.

Побледнел так явно, что даже в теплом свете ламп это было видно.

— Где ты это нашла? — спросил он.