Книга Королева по договору, страница 11 – Людмила Вовченко

Просьба вызвала удивление. Листья, горячая вода — странная прихоть. Но ей принесли. В первый раз — из любопытства. Во второй — уже как ритуал. Она пила медленно, чувствуя знакомый вкус, и в эти минуты двор исчезал.

Она начала записывать. В дневнике, на полях, между строками предшественницы. Про людей. Про привычки. Про деньги, которые уходили на праздники, и про деньги, которые можно было бы потратить иначе.

Однажды вечером, оставшись одна, она долго сидела у окна, глядя на двор, погружённый в полумрак. Где-то смеялись. Где-то плакали. Где-то решались судьбы.

Екатерина положила руку на холодный камень подоконника и подумала, что самое страшное здесь — не одиночество. Самое страшное — раствориться, стать фоном.

Она не собиралась этого допускать.

Медленно, день за днём, она начинала строить свою жизнь в этом мире. Не яркую. Не громкую. Но устойчивую.

И это было только начало.

Екатерина быстро поняла: во дворце нет пустых дней. Даже когда ничего не происходит, на самом деле происходит всё. Шёпоты, взгляды, полуулыбки, движение фигур — это была шахматная доска, где пешки знали больше, чем казалось, а короли редко делали ходы сами.

На третий день после прибытия она почувствовала, как за ней начинают наблюдать иначе. Уже не как за диковиной, не как за предметом сделки, а как за женщиной, которая может оказаться неудобной — или полезной.

Она сидела за длинным столом во время утренней трапезы. Еда была тяжёлой, жирной, приправленной так, что вкус перебивал сам продукт. Екатерина ела мало, аккуратно, стараясь не привлекать внимания. Серебряная ложка была массивной, непривычной, нож — туповатым. Она машинально отметила: вилки здесь не в ходу, и это почему-то задело её сильнее, чем следовало. Такие мелочи всегда были маркерами уровня быта.

За столом говорили громко. Английская речь звучала резче, чем она помнила, будто слова постоянно сталкивались друг с другом. Екатерина слушала, не подавая вида, что понимает больше половины. Иногда кто-то бросал взгляд в её сторону — проверяя, реагирует ли она. Она не реагировала.

— “She eats like a nun,” — донёсся чей-то голос. — «Она ест, как монахиня».

Екатерина опустила глаза и сделала ещё один маленький глоток воды. Пусть думают, что угадали.

После трапезы её пригласили пройтись по галерее. Дамы шли рядом, чуть впереди, словно опасаясь оказаться слишком близко. Екатерина рассматривала гобелены — сцены охоты, битв, аллегорические фигуры. Мужчины с копьями, женщины с опущенными глазами. Всё было очень наглядно.

— “You must feel… overwhelmed,” — сказала одна из дам, с лёгким сочувствием. — «Вы, должно быть, чувствуете себя… ошеломлённой».

Екатерина чуть склонила голову.

— Um pouco — «Немного», — ответила она по-португальски и, помедлив, добавила: — “A little.” — «Немного».

Дама кивнула, удовлетворённая. Её тон говорил: «Я знала».

Но Екатерина не была ошеломлена. Она была сосредоточена. Это было совсем другое состояние.

Вечером её позвали в небольшую гостиную — не парадную, но явно предназначенную для «присутствия». Там уже была Барбара. Она сидела удобно, откинувшись на подушки, и смеялась над чем-то, что говорил Карл. Его рука лежала на спинке её кресла — слишком близко, чтобы это можно было счесть случайностью.

Екатерина вошла, и смех слегка стих. Барбара повернула голову, окинула её быстрым взглядом и улыбнулась — не злорадно, а почти дружелюбно.