Книга Бурый. Истинная для медведя, страница 3 – Алисия Небесная

Я же являлся их неизбежным следствием.

Наказанием.

Двое из них были отправлены в места лишения свободы.

Судьба третьего осталась неизвестной.

Согласно циркулирующим слухам, отец Ярового принял меры по устранению своего сына, чтобы избежать репутационных потерь.

А что касается девочки… Я знал, что она выжила, но никогда не имел возможности её увидеть.

И даже не предполагал, что когда-либо это случится.

Мы возвращались домой после отпуска.

Миша капризничал в автокресле, требуя у папы телефон. Как обычно, он делал это, когда уставал или скучал. Папа отмахивался, а мама с улыбкой листала турбуклеты, уже мечтая о следующей поездке.

А что я?

Мне просто хотелось домой.

Голоса девочек из чата звенели в голове: «Скорее приезжай!», «Сегодня гуляем до ночи!»

Я представляла, как выбегаю из подъезда, обнимаю их, смеюсь, делясь впечатлениями. Как ночной воздух обнимет меня после долгой дороги.

Сумерки сгущались за окном. Машины на трассе включали фары, и свет тянулся длинными полосами по мокрому асфальту. Дорога блестела от недавнего дождя, отражая свет фонарей.

В салоне пахло морем.

Солоноватый воздух смешивался с ванилью — вата с заправки всё ещё хранила аромат. Мы с Мишаней ели её вместе, смеялись, облизывая липкие пальцы. Сахар прилипал к одежде и щекам, и это казалось таким обыденным, таким настоящим…

Тогда я думал, что это просто день. Один из многих. А потом… Резкий сигнал. Долгий, пронзительный. Толчок. Машину бросает в сторону. Ремень впивается в грудь.

Глухой удар. Металл рвётся. Визг тормозов, шипение шин. Стекло разбивается. Я не успеваю закричать. Мир рушится. Грохот, крики, чья-то рука — или крик? Мама теряется в шуме.

Кто-то кричит. Я? Кто-то другой? Не знаю. Боль приходит не сразу, но когда накрывает — словно цунами. Тьма обрушивается, и мир исчезает. Я прихожу в себя в тишине.

Как будто выныриваю из пустоты, но тело чужое. Оно не слушается. Каждый вдох — через усилие.

Открываю глаза — с трудом.

Потолок — белый. Слепящий. Стерильный. Свет режет глаза, словно нож.

В воздухе ощущается резкий запах медикаментов, медицинского спирта и химических реагентов.

Попытка вдохнуть заканчивается кашлем — горло пересохло, как будто я глотнула песка. Боль вспыхивает, пронизывает изнутри. Хочется застонать, но даже этого не выходит.

Чей-то голос рядом. Женский. Медсестра?

Она говорит что-то, но слова — как сквозь воду. Размытые, далёкие. Мир плывёт.

— Вы меня слышите? — интонация голоса становится более четкой и различимой.

Чьи-то пальцы осторожно касаются моего запястья, ищут пульс.

— Всё хорошо. Вы в больнице.

В больнице…

Попытка восстановить хронологию событий затруднена из-за интенсивной боли.

Что-то случилось. Что-то непоправимое.

Фрагментарные образы воспоминаний всплывают в сознании: свет автомобильных фар, Мишаня, обращающийся к отцу с просьбой о телефоне, смех матери, просматривающей туристические буклеты в предвкушении следующего отпуска, дорожное движение, внезапно переходящее в темноту, звуковой сигнал, сопровождающийся ощутимым толчком.

Крик. Мой?

Страх накрывает мгновенно — острый, давящий, вырывающий воздух из груди.

Открываю рот, пытаюсь сказать хоть что-то, но вместо слов — лишь хриплый сдавленный звук.

Медсестра замечает. Подходит быстро, но спокойно.