Книга Голос извне, страница 207 – Саяна Кошкина

— Такой — это какой? — фыркнула я, хотя прекрасно поняла, о чём он.

Сар медленно повернул голову. В лунном свете его лицо казалось высеченным из бледного мрамора. Ни тени былой злости или высокомерия. В серых глазах, таких близких сейчас, было только тихое, выжженное отчаяние и вечная, знакомая боль, с которой он научился жить, как с хронической болезнью.

— Я не знаю, — выдохнула я правду, вытаскивая у него из пальцев бутылку ароса. Сделала большой, обжигающий глоток. Алкоголь прошёл огненной тропой по горлу, и это было кстати — чтобы прочувствовать хоть что-то, кроме тяжести. — Я цепляюсь за обломки своего старого «я», за моральные устои, которые здесь не работают. Это сложно. Мой мир рухнул. Если я не подстроюсь под ваши правила, меня раздавит. А жить… я всё ещё хочу жить. Просто теперь я не знаю, кто я. Это как пытаться вставить деталь от земного механизма в кхарский реактор и надеяться, что он не взорвётся.

— Не меняйся, Юля, — Сар прошептал так тихо, что это было похоже на молитву или заклинание. Его живая рука непроизвольно сжалась в кулак. — Не дай им сломать тебя. Оставайся собой. Будь этой самой «неподходящей деталью», которая заставит весь их проклятый реактор дать сбой.

— Но я уже не знаю, кто я, — сказала, делая последний глоток и вставая. Я пошла к двери, чувствуя, как все покачивается. На пороге обернулась. Саратеш всё так же сидел сгорбленной тенью на фоне ночи. — Я тону, Сар. Барахтаюсь в этом болоте, которое уже засосало всех вокруг. И рано или поздно оно засосёт и меня. Оно уже засасывает.

Вошла в дом, оставив Саратеша одного с его призраками и тёмным, негостеприимным небом Кхар над головой. Воздух между нами после этого разговора стал другим. Он стал тоньше, острее и в тысячу раз опаснее. Потому что теперь я видела не просто циничного изгоя. Я видела раненного зверя…

Юлия

После того ночного разговора на ступенях между мной и Саратешом что-то сдвинулось. Невидимая стена дала трещину. Сар больше не выставлял колючки при каждом слове, не отвечал язвительно на простые вопросы. Он стал… спокойнее. А я с ужасом ловила себя на том, что проникаюсь этим мужчиной всё глубже.

Мне нравилась его сила. Не физическая, хотя и она, чёрт возьми, была очевидна. А та внутренняя сталь, что сквозила в каждом его жесте. Саратеш пережил предательство матери, потерю руки, изгнание из клана. И что он сделал? Не сломался. Не запил горе в каком-нибудь подпольном баре Эвиллы. Он взял и собрал себя заново — буквально и метафорически. Создал протез. Ушёл в науку и инженерию с такой яростью, что стал ценнейшим умом Империи. Его ненависть к системе и к кхаркам пугала, но теперь я понимала её источник. И задавалась вопросом — а я-то ведь не кхарка? Ко мне это относится?

И вопреки всем своим земным установкам, всем угрызениям совести, я чувствовала, как проваливаюсь в пропасть. Говорила с Ильхомом по редкой, драгоценной связи — и в груди все сводило от тоски и любви к мужу. А через час, встречаясь с Саром за ужином, ловила на себе его тяжёлый, задумчивый взгляд — и внутри всё сжималось уже по-другому. Как это возможно? Разве сердце может дробиться? Или это просто страх одиночества, благодарность и близость, рождённая в заточении? Я не понимала себя. Это казалось диким, неправильным!