Книга Голос извне, страница 249 – Саяна Кошкина

Не дал себе шанса, потому что внутри меня все еще был тот Саратеш — раненный, обиженный, агрессивный, не понимающий почему его бросили, ребенок.

И спустя месяц я перестал верить в исцеление. Я знал — я доживу остатки лет здесь, в этом склепе, и никто даже тела не найдет, пока не сработает сигнализация о прекращении жизненных функций. Ю и моя трусость были последней чертой, финальным актом трагедии под названием «Саратеш Алотар».

А раз терять больше нечего, я собрал минимум вещей, задал команды Ох и улетел на Харту. Я должен был попытаться все вернуть. Я должен капитулировать. Даже если стану вторым мужем. Даже если она запретит мне работать. Даже если отберет все мои кредиты и будет пользоваться моим именем в своих целях.

Я был готов на все, лишь бы находиться рядом. Смотреть на нее, слушать ее голос, смех, ловить улыбки. Даже если это все… будет не для меня.

Просто рядом.

Взломать защитный контур их дома не составило труда. Нет, система у Гросса была отличной, военного образца. Но я лучше. Я и мой мозг всегда был лучше любых систем.

Свой флай я замаскировал в рощице за домом, в зоне, которую их датчики сканировали реже. И вошёл внутрь. Я знал про «День Встречи» и, если честно, снова струсил. Моё появление — не сюрприз в духе романтического жеста. Это было отчаянное бегство тонущего к последнему спасательному кругу. Я боялся увидеть в её глазах окончательное безразличие или, что хуже, жалость.

В их доме было… невыносимо. Я позволил себе осмотреться и физически съёжился. Ткань повсюду — на окнах, на диване какие-то лоскуты. Бесчисленные безделушки, вымершие в кхарском обиходе ещё до моего рождения. А цвета… Они резали глаза, кричали, нарушали все законы гармонии и спокойствия. Это был хаос. Её хаос.

Когда флай Гросса наконец совершил посадку, я замер у двери в гостиную, вцепившись в косяк так, что дерево затрещало. И только в этот момент до меня дошло — я не приготовил ни одной речи. Не знал, что сказать.

Извиниться? Слова «прости» казались таким жалким, таким ничтожным пятнышком на фоне той боли, что я причинил.

Умолять принять меня? На каком основании? На основании моей жалкой, запоздалой решимости?

Просто сказать, что умираю? Это выглядело бы манипуляцией, ещё большей низостью.

Ю и Гросса долго не было, и моя тревога поднималась удушливой волной. Что можно так долго делать во флае после «Дня Встречи»⁈

И когда дверь открылась, я увидел её…

Мир сузился до точки — до её вида.

Она была… осквернена. Не в ритуальном, кхарском смысле. В моём. В смысле того, как с ней можно было поступить. Пусть Ю не высокомерная кхарка, пусть она землянка со своими дикими обычаями, но она была Ю. И видеть её такой — в чужой, слишком большой футболке, с растрёпанными, влажными волосами, с губами, распухшими от поцелуев, с шеей и грудью, покрытыми свежими, багровыми пятнами засосов… Видеть в её глазах не страх, а глубокую, животную усталость и смущение…

Во мне что-то переломилось. Защитные схемы, логика, рациональность — всё взорвалось белым шумом чистой, примитивной ярости. Я не помню, как двинулся. Не помню своего крика. Помню только лицо Гросса, его спокойные, усталые глаза, в которых не было ни капли удивления. И помню своё желание — единственное, ясное, как приказ: убить. Разорвать. Стереть с лица Кхара того, кто посмел!