Книга Красивый. Грешный. Безжалостный, страница 169 – Виктория Кузьмина

Может быть, красиво. Может быть, в одиночестве. Но не так. Не с этим привкусом металла во рту и не с этим ощущением, что меня просто выбросили, как сломанную игрушку.

Я попыталась вспомнить что-то хорошее. Хоть один момент, когда мне было действительно хорошо, когда я была счастлива, но в голове была только пустота.

Темнота, которая поглощала все воспоминания, все мысли, оставляя лишь это — холод, боль и запах гари.

И его рука на моей руке.

Почему я не могла вспомнить его? Почему этот браслет казался таким знакомым, будто я видела его тысячу раз, но не могла сложить картинку воедино? Мозг отказывался работать, проваливаясь в темноту, и я злилась на себя, потому что это было важно, я знала, что это важно, но уже не могла сосредоточиться.

Может, в другой жизни я бы вспомнила.

Может, в другой жизни я бы поняла, кто он.

Но сейчас я хотела спать.

Я просто устала. Наконец-то можно будет отдохнуть. Раствориться в этой темноте, которая обнимала меня все крепче, все нежнее, словно мать, убаюкивающая ребенка.

Тихо.

Спокойно.

Мне так спокойно сейчас и совершенно не больно.

И в последний миг, перед тем как провалиться в ничто, я почувствовала. Его рука снова сжимала мою, не отпуская.

Стул. Простой деревянный стул.

Он сидел на нем, обложенный со всех сторон тишиной, которая давила на барабанные перепонки, въедалась в кожу, заползала под ребра. Оседала там тяжелым комом, из-за чего казалось, что грудная клетка вот-вот лопнет, разорвется от этого давления.

Тишиной, которую не нарушало даже дыхание. Его дыхание было ровным, размеренным, будто ничего не случилось, будто мир не перестал существовать несколько часов назад, когда он словил ее последний выдох. А вот ее дыхания... не было.

Не было.

Больше никогда не будет.

На столе перед ним лежала Она.

Его девочка.

Ее рука была зажата в его ладони с такой силой, что кости ныли, пальцы онемели, но разжать их было равносильно тому, чтобы отпустить ее в небытие окончательно, признать, что все.

Конец.

Больше ничего не вернуть.

Он не мог. Не смел. Даже мысль об этом вызывала панику, дикую, животную панику, которая сжимала горло, не давая вдохнуть.

И от этого в мозгу застревала идиотская, судорожная мысль: это ее пальцы шевельнулись в его руке? Слабый, последний импульс…

я здесь, я еще здесь, не отпускайменя, хорошо?

Или... это он дрожит так безумно, что сотрясает ее бездыханное, такое легкое, невесомое тело, которое стало еще меньше, еще более хрупким после смерти?

Он посмотрел на их руки. На свою — большую, грубую, покрытую шрамами, с побелевшими от напряжения костяшками. И на ее — маленькую, тонкую, с длинными изящными пальцами, которые когда-то скользили по его коже, оставляя огненные следы. Теперь они были холодные. Восковые. Безжизненные.

Его девочка.

Взгляд, мутный от не высохших слез, которые жгли глаза, но так и не выкатились наружу, потому что плакать было некогда, некогда и незачем, пополз вниз, к ее запястью. К метке.

Их общая метка, выжженная на коже предназначением быть вместе всегда, что бы ни случилось, вопреки всему миру. Он помнил тот день, когда решился перебить татуировку. Он набил её в честь своей матери и когда она появилась у Лауры его чуть не стошнило. А когда она умерла он не испытал ничего. Понимал, что не должен был быть таким черствым, но метка на ней вызывала лишь отторжение и гнев. Он ни никогда не желал, чтобы у него самого когда-то появилась истинная.