Книга Попаданка в тело ненужной жены, страница 106 – Юлий Люцифер

Голос у меня уже звенел.

Не истерикой.

Гневом, который слишком долго заставляли быть вежливым.

— Ваше имя использовали, чтобы перекрыть мне доступ к моему приданому. Ваш дом, ваша мать, ваши люди полезли туда, где у Эвелины оставалось последнее ощущение, что она не полностью принадлежит чужой фамилии. И вы снова хотите стоять передо мной с лицом мужчины, который просто “не был в курсе”.

Он сжал письмо так сильно, что бумага смялась.

— Я это отменю.

Я резко выдохнула.

Почти засмеялась.

— Вот. Опять. Сразу спасать. Сразу исправлять. Сразу возвращать. А вы не думали, что меня сейчас ранит не только сам удар, но и то, как естественно всем вокруг было предположить: милорду будет все равно?

Он замер.

Я подошла ближе.

— Вы понимаете это? Ваше безразличие было настолько привычным, что его просто продолжили использовать как инструмент.

Он молчал.

И я впервые увидела в нем не просто вину.

Бессилие.

Потому что да.

Некоторые вещи нельзя отменить приказом.

Нельзя быстро исправить.

Нельзя вычистить из памяти людей.

Если мужчина слишком долго вел себя так, будто жена — просто удобная часть дома, однажды весь дом начнет распоряжаться ею именно так.

— Кто? — спросил он тихо.

— Поверенный сказал: управляющий хозяйственной частью, леди Эстель и предположение, что вы не возразите.

Он закрыл глаза на секунду.

Очень коротко.

Но я успела увидеть, как это ударило.

— Я уничтожу это решение сегодня.

— Поздравляю.

— Эвелина…

— Нет. Не сейчас.

Я отступила на шаг.

Потому что еще немного — и либо начну кричать, либо скажу что-нибудь такое, после чего уже никакой поздний интерес не поможет даже ему самому.

— Вы хотите знать, куда они ударили? — спросила я тихо. — Не в деньги. Не в бумаги. В то место, где женщина обычно уже ломается окончательно. В понимание, что назад ей идти некуда и даже свое у нее могут отнять одним хозяйственным распоряжением.

Он слушал.

— И именно поэтому, — продолжила я, — я не дам вам сегодня стать моим спасением. Потому что, если вы сейчас красиво вернете мне доступ к моему приданому, это не отменит того, что ваш дом сначала решил: я достаточно одна, чтобы это пережевать молча.

На этот раз он ничего не сказал сразу.

Потом произнес:

— Вы имеете право ненавидеть меня за это.

Я посмотрела на него очень устало.

— Нет, милорд. Ненависть — слишком живая связь. А вы еще не заслужили даже ее.

Эти слова ударили и по мне тоже.

Потому что были жестокими.

Но правдивыми.

И, наверное, именно поэтому я отвернулась.

— Уходите.

— Эвелина…

— Уходите.

Он не двинулся сразу.

Но потом все-таки развернулся и пошел к двери.

Уже на пороге остановился.

— Я все равно верну это вам сегодня, — сказал он тихо. — Не как спасение. Как то, что давно должно было остаться неприкосновенным.

Я не обернулась.

Потому что знала: если сейчас посмотрю, то увижу в нем ту самую темную позднюю решимость мужчины, которому наконец стало стыдно. А мне нельзя было снова поддаться силе его стыда.

Дверь закрылась.

После удара

Я долго стояла у окна, не двигаясь.

Потом медленно села на пол прямо у кресла, оперлась спиной о край сиденья и закрыла глаза.

Мира подошла не сразу.

Сначала, наверное, поняла по тишине, что я не хочу слов.

Потом все же опустилась рядом.

Молча.

Как иногда умеют только женщины, которые знают: присутствие сейчас важнее объяснений.