Книга Попаданка в тело ненужной жены, страница 116 – Юлий Люцифер

Но сердце — отвратительно непослушная вещь. Если запретить ему один образ, оно тут же начнет раскладывать именно его на части.

Не потому, что я влюблена. Нет. До любви здесь было бы еще слишком далеко, да и сама мысль сейчас звучала бы почти оскорбительно для моего ума.

Потому, что рядом с ним я слишком ясно чувствовала то, чего уже давно не было в моей жизни:

простое уважение,

ясность,

мужское внимание без попытки сразу присвоить,

и ту редкую форму спокойствия, рядом с которой женщине не нужно становиться меньше, чтобы быть рядом.

А это уже опасно.

Очень.

Потому что сердце, которое боится снова, всегда острее всего откликается именно на спокойствие.

Не на страсть.

Не на красивое страдание.

Не на опасную драму.

На то, рядом с чем можно выдохнуть.

И именно выдыхать рядом с мужчиной мне сейчас было страшнее всего.

Эвелина и я

Наверное, именно поэтому в ту ночь Эвелина пришла ко мне не болью, а почти вопросом.

Я не спала. Лежала в темноте, слушала треск дров в камине и все пыталась заставить себя думать о чем угодно, кроме будущего, в котором вообще есть место для чьей-то близости.

И вдруг пришло чувство.

Не картинка.

Не голос.

Как будто кто-то внутри этого тела вспоминал, что значит хотеть тепла — и бояться его одновременно.

Эвелина стояла в коридоре.

Не у Ардена.

Не у свекрови.

Где-то у лестницы.

Мимо проходил мужчина — не муж, не враг, просто один из людей дома.

Он остановился, спросил, не холодно ли ей, и подал плащ.

Ничего особенного.

Мелочь.

Но я почувствовала, как внутри нее тогда вспыхнуло сразу два противоположных чувства:

радость от простой доброты

и стыд за эту радость.

Потому что женщине, которую долго не любят, становится почти неловко от любого нормального человеческого участия.

Она сразу подозревает в себе слабость:

неужели мне и этого уже достаточно?

Я резко села в постели.

Вот.

Вот она, самая страшная рана.

Не сама нелюбовь.

А то, как после нее начинаешь стыдиться даже собственной отзывчивости.

И тогда я поняла:

мое сердце боится снова не только потому, что ему больно.

А потому, что оно слишком хорошо знает, как мало иногда нужно, чтобы оно дрогнуло.

И ему стыдно за эту уязвимость.

Утро после бессонницы

Наутро я вышла к завтраку впервые не в покоях, а в малую боковую столовую.

Не потому, что хотела людей.

Наоборот.

Мне просто нужен был другой воздух.

И, возможно, какая-то часть меня хотела убедиться, что после разговора о браке мир не треснул окончательно. Что дом все еще стоит. Что я все еще хожу по тем же коридорам. Что после очень важных слов жизнь не останавливается.

В комнате было почти пусто.

Только стол у окна, огонь в камине и утренний свет, размытый снегом за стеклом.

Я села, велела подать только чай и хлеб.

Когда принесли чашку, руки почему-то чуть дрожали.

Незаметно со стороны.

Но я-то видела.

Усталость.

Недосып.

И то внутреннее напряжение, которое появляется, когда женщина боится уже не удара, а собственной возможной мягкости.

Я как раз подносила чашку к губам, когда услышала шаги.

Слишком ровные, слишком уверенные, чтобы быть случайным слугой.

Я не подняла головы сразу.

Знала.

Конечно.

— Я могу уйти, — сказал Вольф, остановившись у двери.

Я все же посмотрела на него.

— Это редкое предложение для мужчины. Обычно они гораздо увереннее, что их присутствие должно быть воспринято как подарок.