Книга Попаданка в тело ненужной жены, страница 47 – Юлий Люцифер

Мира вдруг фыркнула, зажав рот рукой. Потом тут же испуганно оглянулась.

Я рассмеялась — коротко, но искренне.

И в этот момент, стоя на лестнице посреди холодного богатого дома, где еще позавчера меня можно было почти не замечать, я вдруг очень ясно ощутила одну простую вещь:

публичное унижение работает только до тех пор, пока ты соглашаешься чувствовать стыд вместо тех, кто тебя унижает.

Сегодня я вернула этот стыд по адресу.

И дом это запомнит.

Дом действительно запомнил.

Я поняла это еще до вечера.

После утреннего собрания никто не посмел сказать мне в лицо ни слова лишнего. Наоборот — все стали вежливее. Чуть мягче поклоны, чуть тише голоса, чуть тщательнее формулировки. Но именно это и выдавало перемену лучше всего. Когда женщина внезапно перестает быть удобной, окружающие сначала не знают, как ее теперь трогать. И на короткое время становятся осторожными.

Это был не мир.

Это была пауза перед новым ударом.

Я чувствовала ее кожей.

Мира тоже.

Она ходила по покоям напряженная, вслушивалась в коридоры, проверяла подносы, дважды меняла воду в графине и каждый раз, когда за дверью слышались шаги, невольно поднимала голову. Дом пугал ее давно. Просто раньше у него не было причин бояться нас в ответ.

После полудня я велела никого не принимать и впервые за весь день осталась одна.

Почти одна.

Потому что теперь я уже не могла сказать, где заканчиваюсь я и где начинается тихий остаточный шепот Эвелины внутри этого тела.

Он не был голосом. Не был призраком. Не был чем-то страшным.

Скорее памятью кожи. Памятью боли. Памятью того, что слишком долго подавляли.

Я подошла к окну, раскрыла записную книжку Эвелины и снова перечитала все ее короткие заметки.

«После вечернего настоя тяжело дышать».

«От зеркального кабинета тошнит».

«Северная галерея».

«Если мне не кажется — значит, меня гасят».

Пальцы сами остановились на последней фразе.

Меня гасят.

Не ослабляют случайно.

Не лечат неудачно.

Не ошибаются в диагнозе.

Гасят.

Как лампу.

Как огонь.

Как то, что кому-то неудобно видеть.

Я закрыла книжку и медленно села в кресло.

Внутри поднималась злость — уже знакомая, холодная, ясная. Но под ней было кое-что еще.

Страх.

Не за мужа. Не за положение. Не за сплетни.

За то, что я могу не успеть разобраться в себе раньше, чем они снова попробуют меня сделать тихой.

Мне нужен был не просто ответ.

Мне нужен был доступ к собственной силе.

И потому, когда вечером Мира сообщила, что мастер Таллен согласен принять меня еще раз — “ненадолго, после заката, если вы готовы к осторожной практике” — я не колебалась ни секунды.

В библиотеку мы пошли без свечей.

Коридоры уже тонули в синеватом зимнем сумраке, и свет настенных ламп ложился по камню мягкими кругами, не разгоняя темноту полностью. Дом в это время особенно напоминал живое существо — слишком большое, слишком молчаливое, слишком внимательное.

У двери библиотеки Мира снова осталась снаружи.

— Если что-то пойдет не так, — прошептала она, — я побегу за капитаном Вольфом.

Я посмотрела на нее.

— А не за Арденом?

Она побледнела.

— Нет.

Ответ был таким быстрым, что я невольно замерла.

Потом медленно кивнула.

Очень многое о доме можно понять по тому, кого зовут в случае опасности.

Я вошла.

Мастер Таллен ждал меня уже в дальней комнате за портьерой. На столе были расставлены новые предметы: три тонкие металлические рамки, плоская черная чаша, какой-то кристалл в подставке и круглая пластина из матового серебра, испещренная мелкими символами.