Книга Попаданка в тело ненужной жены, страница 70 – Юлий Люцифер

Он отошел к двери.

А я осталась в стороне, наблюдая.

Арден отдавал распоряжения.

Вольф расставлял людей.

Таллен и Орвин снимали слои защиты один за другим.

Мира стояла рядом так тихо, будто боялась пошевелиться и все испортить.

И среди всего этого внезапно стало очень ясно одно:

мой первый всплеск силы не просто доказал, что дар жив.

Он изменил расстановку ролей.

Теперь нельзя было вернуть меня обратно в образ удобной больной жены.

Нельзя было снова списать мои слова на истерику.

Нельзя было так легко убрать меня от правды, которую я начала чувствовать сама.

И именно поэтому впереди будет еще опаснее.

Потому что если раньше меня гасили как возможную проблему, то теперь я стала подтвержденной угрозой для тех, кто строил этот заговор.

Я медленно сжала пальцы на холодном серебре браслета.

И вдруг, сквозь усталость, откат и дрожь, почувствовала не страх.

Предвкушение.

Вскрытие северной галереи затянулось до глубокой ночи.

Я не вошла внутрь.

Не потому, что сдалась. И не потому, что Арден сумел надавить достаточно сильно. Просто после первого всплеска силы Таллен почти силой усадил меня в кресло у стены и таким тоном сообщил, что если я “собираюсь умереть от упрямства, то хотя бы не раньше, чем научусь приносить делу реальную пользу”, что спорить стало бессмысленно.

Поэтому я осталась снаружи.

Сидела, куталась в шерстяную накидку, пила воду, которую каждые двадцать минут приносила Мира, и слушала, как за дверью снимают слой за слоем чужую ложь.

Иногда оттуда доносились короткие фразы.

“Еще одна маска”.

“Здесь явно переделывали схему”.

“Эта связка вообще не должна быть здесь”.

“Осторожно с пластиной”.

Один раз раздался такой резкий металлический звон, что я невольно вцепилась в подлокотник кресла.

Вольф сразу обернулся.

Даже через весь коридор заметил.

И коротко кивнул — не успокаивая, не уговаривая, а просто давая понять: я вижу, что ты здесь.

Надо же, какая опасная роскошь — быть замеченной без требования немедленно стать удобнее.

Ближе к полуночи меня все же отправили в покои.

Не попросили.

Не уговорили.

Именно отправили.

Сначала Таллен сухо заявил, что у меня дрожат пальцы и глаза “как у человека, который слишком долго пытался держаться на злости, а злость — плохая замена нормальному отдыху”. Потом Арден, выслушав его, подошел ко мне и сказал:

— Вы идете спать.

Не вопрос.

Не просьба.

Старые интонации, от которых я мгновенно ощетинилась.

— Как мило. Дом все-таки решил вернуть мне привычную роль.

— Эвелина, — произнес он тише, — вы едва стоите.

— И все же стою.

— Пока.

Я медленно поднялась из кресла, не отводя взгляда.

— Это поразительно, милорд. Стоило мне чуть не вскрыть половину вашей лжи одним всплеском силы, как вы внезапно заметили, что я человек из плоти и крови.

Он выдержал паузу.

Достаточно долгую, чтобы я уже приготовилась к жесткому ответу.

Но сказал он другое:

— Да.

Всего одно слово.

И от него стало не легче.

Наоборот.

Потому что честное “да” иногда бьет сильнее любого оправдания.

Я тогда ничего не ответила.

Просто развернулась и ушла вместе с Мирой в покои, оставив его в коридоре между галереей, охраной, Талленом и его собственной слишком поздно проснувшейся внимательностью.

Утром я проснулась от ощущения, что кто-то смотрит.