Книга Сделка равных, страница 141 – Юлия Арниева

Миссис Грант подала и удалилась, и я осталась за столом одна, ковыряя вилкой пирог и думала.

Думала о том, что сказала леди Олдридж вчера вечером, вернее, не сказала, а подразумевала, крича на весь зал о «неблагодарной жене». Олдридж была ядовита, глупа и злонамерна, но в одном-единственном пункте, она была права, и это была та правда, от которой не отмахнёшься, как от мухи. После развода я перестану быть виконтессой Роксбери. Перестану быть леди Сандерс. Стану просто миссис Морган, женщиной без титула, без мужа, с фамилией, которую уже вываляли в грязи.

Морганы… Я отодвинула тарелку и уставилась в окно, за которым прогрохотал закрытый экипаж с гербом на дверце, а следом промчался курьер, взбивая копытами коня дорожную пыль.

В памяти Катрин, среди множества детских воспоминаний, которые всплывали порой некстати, сохранилась одна острая и горькая обида. Ей было лет десять-одиннадцать, когда она впервые поняла, что их фамилия может звучать как насмешка. Весь Кент тогда обсуждал, как Морган-старший изуродовал родовые пастбища, продав узкую полосу земли под канал, и обсуждал с тем сладострастным злорадством, какое провинциальные соседи приберегают для чужих ошибок. Дочка мельника из Тонбриджа передразнивала её на ярмарке: «Морган-канавщик! Морган-канавщик!» — а маленькая Катрин стояла, сжав кулаки, и ненавидела отца с яростной, детской несправедливостью, на какую способны только дети, которые ещё не понимают, что взрослые иногда бывают правы.

Соседи тогда действительно качали головами и прочили ему разорение: отдать земли предков под грязную канаву, под шум барок и крики лодочников было чем-то за пределами приличий, почти неприличнее карточного долга. Отец Катрин выслушивал это с неизменной вежливостью, кивал, соглашался, что времена тяжёлые, и продолжал торговаться с инженерами канальной компании, выбивая право на собственную пристань и ренту с каждой баржи, которая пройдёт мимо наших ворот.

На канальные деньги отец привёз из Бирмингема паровую машину Уатта. Это тоже обсуждали, с удовольствием и долго, потому что кирпичная труба рядом с почтенным старым домом была зрелищем странным и, по мнению многих, унизительным для семьи, владевшей этой землёй три поколения. Но отец видел дальше соседей. Шерстью в Кенте занимались все, а хлопком не занимался никто, потому что хлопок был делом ланкаширским, манчестерским, и кентскому джентльмену соваться туда было всё равно что фермеру лезть в ювелирное ремесло. Старший Морган рассудил иначе: канал давал дешёвую доставку сырья из лондонского порта, куда американский хлопок приходил тюками, а паровая машина позволяла не зависеть от капризных ланкаширских рек. Он поставил прядильные станки, нанял механика из Болтона, который за двойное жалованье согласился переехать в кентскую глушь, и через три года мануфактура Морганов выпускала хлопковый, тонкий муслин дешевле индийского, и спрос на него рос с каждым сезоном, потому что муслиновые платья вошли в моду так стремительно, словно вся Англия только и ждала повода раздеться.

Но война меняла всё. Я помнила, как маменька рассказывала уже замужней Катрин, что заказы падают. Муслин, которым славилась наша мануфактура, шёл на дамские платья и мужские сорочки, а в военное время людям не до обновок. Морские пути стали опасны, американский хлопок дорожал с каждым месяцем, цены на уголь подскочили, а машина Уатта жрала уголь с аппетитом, который не убавлялся оттого, что заказов стало меньше. Эдвард держался, но я знала, что дела идут скверно.