Книга Невеста Болотного царя, страница 34 – Чулпан Тамга

Ночь, последовавшая за нападением на кузницу Луки, была самой долгой и тревожной в истории Приозёрной. Даже те, кто не слышал напрямую шепота и скрежета у дома кузнеца, чувствовали нездоровую вибрацию в воздухе — сдавленную ярость, исходившую от болота. Казалось, сама тьма за оконцами, затянутыми бычьим пузырем, стала плотнее, зловещее, и в каждом шорохе ветра слышался приглушенный смех утопленниц. Никто не спал в ту ночь. Люди сидели в темноте, прижавшись друг к другу, и слушали, как нечто большое и невидимое дышит за стенами, скребется в фундамент, пробует на прочность их жалкие запоры.

На рассвете нашествие прекратилось так же внезапно, как и началось. Тени растаяли, корни уползли обратно в землю, шепот смолк. Но когда соседи, дрожа от страха, осмелились подойти к кузнице, они увидели, что стены почернели, будто обуглились, дерево было испещрено глубокими царапинами, а вокруг дома земля была взрыта и покрыта склизким, черным илом, пахнущим гниющим торфом. Лука не вышел. Дверь оставалась запертой изнутри. Лишь изредка доносился оттуда приглушенный стон, больше похожий на животный рык, чем на человеческий голос.

Весть о новом бедствии облетела деревню быстрее, чем утренний ветер. Теперь страх перед Ариной сменился абсолютным, парализующим ужасом. Она не просто карала — она наслала саму Тópь на своих обидчиков. И следующей жертвой мог стать любой. Этот страх был особенным — липким, всепроникающим. Он был в воде из колодца, которая теперь отдавала болотной горечью. Он был в хлебе, который казался безвкусным, словно пепел. Он был в воздухе, которым стало трудно дышать. Деревня начала медленно, но, верно, задыхаться в объятиях своего собственного кошмара.

Арина, сидя в своей избе, чувствовала этот ужас. Он струился к ней со всех сторон, густой, как патока, и сладкий, как самый изощренный яд. Каждая порция этого страха укрепляла ее связь с болотом, делала ее сильнее. Холодный амулет на ее груди пульсировал в такт этому всеобщему смятению, словно наслаждаясь им. Но сегодня ее не интересовали простые обыватели. Ее мысли были обращены к одному-единственному человеку. К источнику, из которого пролилась вся эта грязь. К Деду Степану.

Он был сердцем яда, отравлявшего деревню. Его воля, его жестокость, его лицемерие были тем стержнем, вокруг которого кристаллизовалась ненависть к ней. Пока он был силен, у деревни оставалась призрачная надежда на сопротивление. Пока он дышал, ее месть не могла считаться завершенной. Он должен был пасть. Но не так, как Устинья, чей разум был слаб и сломался от одного лишь страха. И не как Лука, ставший заложником чужой ревности. Нет. Его падение должно было стать символом. Апофеозом ее возмездия.

Но убить его? Это было бы слишком просто. Слишком по-человечески. Слишком милостиво. Огонь, который они для нее готовили, был бы быстрее. Нет, он должен был пасть не физически. Он должен был пасть так, как пала Устинья. Но его падение должно было быть грандиознее. Унизительнее. Он должен был увидеть крушение всего, что он строил, всего, во что верил. Он должен был остаться жив, чтобы стать вечным напоминанием о цене, которую он заплатил. Живым памятником собственному падению.

Она дождалась полудня, когда солнце стояло в зените, но его свет казался блеклым и негреющим, будто его поглотила всеобщая подавленность. Надев свое платье из паутины и ожерелье из зубов, она вышла из избы. На мгновение она задержалась на пороге, чувствуя, как амулет отзывается на её намерение радостной, жадной пульсацией. Болото ждало этого. Оно жаждало сломить того, кто много лет бросал ему вызов, считая себя хозяином этой земли.