Книга Невеста Болотного царя, страница 78 – Чулпан Тамга

Арина стояла недвижимо, как изваяние, наблюдая, как мир ее детства, мир ее обид, унижений, редких радостей и загубленных надежд, медленно, но верно и необратимо исчезает с лица земли, стирается из реальности. Она чувствовала каждую всплеснувшую грязь, каждый проглоченный лапоть или горшок, каждый треск ломающихся под давлением бревен, каждый последний вздох уходящего под воду воздуха из покинутых горниц. Это было частью ее. Она не просто наблюдала за этим — она была этим поглощением. Ее воля направляла потоки, ее сущность питала жадность корней. Она была и палачом, и орудием казни, и самой казнью.

И чем больше деревня уходила под землю, чем больше домов скрывалось в черной пасти топи, тем пустее, тем безвоздушнее становилось у нее внутри. Не было торжества, которого она так жаждала когда-то. Не было и печали, которой она когда-то могла бы оплакивать свою собственную смерть. Был лишь холодный, безразличный, почти автоматический процесс. Как пищеварение у огромного зверя. Как гниение упавшего в лесной подлеске дерева. Естественный, необходимый и абсолютно лишенный какого-либо высшего смысла.

Она видела, как огромная пятистенка Деда Степана, бывшая когда-то символом его незыблемой власти и богатства, гордость всей деревни, накренилась, задержалась на мгновение, словно не желая сдаваться, и затем, описав медленную, почти прощальную дугу, скрылась в черной, пузырящейся жиже, будто ее никогда и не было. Ни всплеска, ни памяти.

Она видела, как кузница Луки, последнее место, где когда-то теплилось для нее что-то теплое и человеческое, где слышался звон его молота и виделась улыбка в его глазах, была методично, без всякого пиетета, затянута тиной и илом. Кирпичная печь рухнула с глухим плеском, раскаленные когда-то угли погасли навеки, и на поверхности остались лишь несколько крупных пузырей, лопнувших с тихим, тоскливым звуком.

Она не могла остановить это. Она была этим. Ее воля была волей болота. Ее когда-то человеческая месть, пройдя горнило трансформации, превратилась в инстинктивный, природный, безликий акт очищения территории, возвращения ее в первозданное, дикое состояние.

Когда последние, самые упрямые остатки деревни — каменный фундамент часовенки и толстенные ворота гумна — скрылись под разбухшей, черной, зеркально-неподвижной гладью, наступила тишина. Но это была уже не та, выжидательная, напряженная тишина начала ночи. Это была тишина после свершившегося. Полная, абсолютная, безвозвратная. Тишина небытия.

Перед Ариной, от края до края, расстилалось ровное, черное, безжизненное болото. Лишь кое-где, как надгробные памятники, торчали из темной воды обломки бревен, да пузыри болотного газа время от времени поднимались с глубины, как последние, неуместные вздохи утопленника, и лопались на поверхности, выпуская в воздух сладковатый, гнилостный запах тления.

Конец наступил. Приозёрная, как место, как идея, как сообщество людей, перестала существовать. От нее не осталось ничего, кроме памяти, что теперь хранилась лишь в одном-единственном существе, и та память с каждым мгновением становилась все более призрачной и неважной.

Арина стояла на краю новообразовавшейся топи, ее фарфоровое, прекрасное и бесстрастное лицо было обращено к воде. Она была заложницей, и ее тюрьмой была вечность. Ее месть совершилась, доведена до своего логического, неумолимого конца, но пир победы оказался пустым, пепельным, безвкусным. Она получила все, чего так страстно хотела когда-то, и в процессе этого обрела все, потеряла все, что имела, даже саму способность хотеть, чувствовать, страдать и радоваться.