Книга Невеста Болотного царя, страница 79 – Чулпан Тамга

Она сделала последний, решительный шаг вперед, и темная, холодная вода приняла ее без единой ряби, как свою законную, единственную и вечную хозяйку. Погружаясь в привычный, обволакивающий холод, она с абсолютной, кристальной ясностью понимала, что начало конца для деревни стало концом начала для нее. Теперь, когда акт мести завершен, ей предстояло лишь вечно царствовать в своем безразличном, вечном, безрадостном царстве тины, туманов и гниющих корней, где не было ни старых обид, ни прощений, ни любви, ни ненависти, ни надежды, ни отчаяния. Только бесконечное, холодное, монотонное IS — чистое, лишенное качеств бытие.

И в этой вечности, растянувшейся перед ней, как бескрайняя, однообразная равнина, не было и не могло быть выхода. Дорога назад была не просто уничтожена — она была стерта из памяти самой реальности. Оставалось только идти вперед, в вечность, в никуда.

Тишина, воцарившаяся после поглощения Приозёрной, была обманчива и хрупка, как тонкая пленка льда на поверхности топи. Она длилась недолго. Болото, утолив первый, самый острый, звериный голод, затихло, переваривая свою добычу, впитывая в себя последние следы жизни. Воздух над бывшей деревней стоял неподвижный, тяжелый, густой, пропитанный насквозь запахом влажной земли, гниения и спокойной, безразличной мощи. Казалось, сама природа замерла в глубоком оцепенении, пораженная масштабом свершившегося, не в силах осмыслить опустошение.

Арина пребывала в состоянии, похожем на летаргический сон или на забытье. Она стояла по грудь в черной, теплой от недавнего пиршества, жирной воде, на том самом месте, где когда-то была ее изба, где она спала, ела, мечтала. Ее сознание, расплавленное и рассеянное, как туман над водой, было едино с болотом, его мыслью и его плотью. Она чувствовала кожей, как в глубине идут неспешные, важные процессы разложения — дерево превращается в труху, железо ржавеет и истончается, глина смешивается с илом, становясь его частью. Это было успокаивающе. Монотонно. Вечно. Она почти забыла, что значит дышать отдельно от болота, чувствовать свое собственное, трепетное сердцебиение, отличное от мерного, величественного пульса подземных вод. Она стала проводником, сосудом, живым рупором, и это приносило странное, бездушное, но полное удовлетворение.

Именно поэтому она почти не обратила внимания на первый, едва уловимый тревожный импульс, пришедший с самой Опушки. Слабый, но целенаправленный, как стрела. Не слепой страх, не паническое отчаяние. Решимость. Твердая, как камень. Это чувство было таким чуждым, таким острым и жгучим на фоне ее размытого, умиротворенного сознания, что сначала она приняла его за посмертный всплеск энергии от какого-то разлагающегося тела — иногда души, прежде чем окончательно угаснуть, выстреливали подобными яркими, но короткими искрами. Но нет. Импульс не угасал, не растворялся в общем фоне. Он креп, нарастал, приближался, неся с собой четкий, неумолимый сигнал.

Она медленно, с огромным трудом, словно пробиваясь сквозь толстую, вязкую толщу собственного безразличия, сфокусировала внимание, собрала воедино свои рассеянные чувства. И увидела.

Они шли по Просеке. Не беспорядочной толпой отчаявшихся беглецов, а организованным, пусть и небольшим, отрядом, движимым одной волей. Впереди всех, неся на себе тяжесть этого выбора, шел Лука.