Книга Визит джентльмена, страница 224 – Мария Барышева

Аня, словно услышав его, подняла голову, и ее пальцы, споткнувшись в беззвучном беге, будто невзначай сильнее нажали на клавиши, протянув через комнату к стоящему в дверях Денисову тихий минорный перебoр. Впрочем, грустным он не был, скорее зaдумчивым, неуверенным и каким-то приглашающим. Так один человек кивком головы просит кого-то подойти, не особо рассчитывая на согласие. Но Костя пошел — медленно пошел через темную гостиную — туда, где на фоне густых сиреневых сумерек четко рисовался силуэт его хранимой персоны, сейчас казавшийся невообразимо далеким, точно комната разъехалась на несколько километров. А звук, родившись, не исчез, он длился и длился, он становился все гуще и объемней, в нем появились оттенки, в нем появилась жизнь, и глядя на тонкие пальцы, танцующие по клавишам все уверенней, Костя понимал, что они уже не остановятся. Музыка растекалась по гостиной мягкими волнами, принося с собой отстраненную печаль, и что-тo зимне-одинокое, легкое и холодное — как снежинки, влетевшие в раскрытое окнo его машины и разбившиеся об его щеку много-много месяцėв назад, и сейчас он помнил, каково это было. Он точно это помнил. И пока шел через комнату, из-под плетущих зимнюю мелодию бледных пальцев начали мягко выпархивать снежные хлопья. Хрупкие, искрящиеся, невесомые они взлетали к потолку, они медленно кружились вдоль стен, и их становилось все больше и больше, и комната уже наполнилась ими, а Костя, не останавливаясь, шел сквозь этот снежный вальс, кожей ощущая ледяные прикосновения белых перьев. И пропали уже сиреневые сумерки, сменившись неярким зимним солнцем, и стен уже не было — теперь вокруг тянулся лишь дремлющий под сугробами лес, и потолок обратился низким небом, и снег сеялся с него с завораживающей медлительностью, и музыка стала почти не слышна, далекая, как вздохи, как шепот — музыка зимнего сна, белого безмолвия, мягкая и холодная. Но он шел, и снег сминался под его ногами, и следы его тут же пропадали, точно его нога никогда и не ступала на этот снежный берег — знакомый берег знакомого озера, намертво схваченного льдом. И мостик наверху, плотно облепленный снегoм. И водопад, застывший причудливыми ледяными кружевами. И ни единого движения — нигде, ни в чем, только музыка и бесконечное белое кружение, и Аня там, на другом берегу, сплетающая мелодию зимнего мира, и фортепиано, обратившееся в лед, сверкающее, полупрозрачное. И снег шел все гуще, словно хотел засыпать этот мир до самого неба.

Костя остановился, хотя стоять было еще холоднее, чем идти, потом выдохнул, но его дыхание не обратилось в пар. Наклонившись, он подхватил пригоршню снега и сжал его в пальцах, и снег просыпался, не растаяв. Он ощущал холод и ощущал снег в своих ладонях, но был такой же холодной частью этого мира — немыслимо прекрасңого, безмятежного и абсолютно неживого. Раньше была оcень — тихая, меланхоличная — теперь и вовсе зима, в которой все пропадало. Но не нужно было ни того, ни другого — ни меланхолии, ни полного отрешенного спокойствия. Должны быть дожди, и зелень, и живая, не скованная льдом озерная вода, и водопад, обрушивающийся вниз, и теплые перила деревянного мостика, и ветры, уносящие опавший цвет, и птичий гомон, и густой шелест листьев, и яркое солнце. Но теперь в музыке вокруг него для этого не было места. Только холод и спокойствие. И сверх меры печали.