Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 152 – Виктория Богачева

Как говорят в народе: сгорел сарай — гори и хата.

Но выходить за рамки я, разумеется, не собиралась.

— Значит, ничего подозрительного за ней на лекциях вы не замечали? — принялся вновь гнуть свою линию Мещерин.

Я слегка пожала плечами.

— Мадемуазель Ильина любила, порой, эпатировать, но всегда оставалась в разумных рамках.

— Говорят, что вы поругались, и некоторое время она демонстративно не посещала лекции.

— Не могу знать причины, по которым она отсутствовала. А про поругались… это смешно. Как преподаватель, я не могу поругаться со своими слушательницами. Я могу лишь сделать им замечание, а дальнейшее — уже на их совести.

И подобные — глупые с моей точки зрения — вопросы Мещерин задавал под разными углами еще около двадцати минут. Он явно преследовал цель и всячески пыталась создать видимость наличия между мной и Зинаидой какой-то особенной связи. Я то не замечала ее «отклонений» — так он их называл. То слишком снисходительно к ней относилась. То потакала и потворствовала, ставила в пример слушательницам, что являлось не более, чем фантазией его воспаленного воображения.

Но суть была ясна: вывернуть под каким угодно углом и бросить тень на меня, как преподавательницу, и на Высшие женские курсы.

Беседа далась тяжело. Мещерин словно душу у меня выпил, и на обратном пути домой, подъезжая в экипаже к особняку, я мечтала лишь об одном: подняться в спальню и упасть лицом в кровать. Усталость ощущалась каждой клеточкой тела, разговор с князем вымотала меня сильнее, чем пятичасовая прогулка. Сил не было...

Но, к сожалению, стоило переступить порог, и дворецкий сообщил, что меня ожидают.

На мгновение сердце ухнуло в пятки. Неужели вновь явилась мадам Ростопчина?!

Но нет.

В малой гостиной, куда я вошла, мне навстречу поднялась семейная пара. Сергей Игнатьевич и Глафира Ивановна Ильины.

Родители Зинаиды.

Встречаться с ними было еще более неловко, чем с Ростопчиной.

Я не знала, что им сказать, и горло свела судорога, мешавшая говорить. Их дочь стреляла в меня, но я почему-то чувствовала себя виноватой. Словно была косвенно причастна к ее гибели.

— Ольга Павловна, — мужчина шагнул вперед.

Он был сухощав, с осунувшимся лицом и усталыми глазами. Сергей Игнатьевич горбился, и вся его фигура выдавала изнеможение — моральное, не физическое. Он выглядел, да и был человеком, пережившим катастрофу и до сих пор не осознавшим ее до конца.

Глафира Ивановна, напротив, была величественна и неподвижна, как вырезанная из мрамора. Высокая, с прямой спиной, в черном матовом платье без единого украшения, она держалась с таким достоинством, что даже скорбь становилась частью образа. Лицо у нее было бледное, резкое, с тонкими губами и безжизненными глазами. Ни один мускул не дрогнул, когда она посмотрела на меня. Только руки выдали внутреннюю бурю — крепко сцепленные в замок, они побелели от напряжения.

— Я прошу прощение за это вторжение, — пробасил Сергей Игнатьевич. — И что не предупредили о своем визите, буквально вломились к вам. Побоялись, что не примете, коли узнаете, кто мы, — и он по-простому развел руками.

Женщина лишь сильнее поджала тонкие губы.

— Ну, что вы, — слукавила я. — Конечно же, я бы вас приняла. Присаживайтесь, прошу. Не выпьете ли чаю? — засуетилась я, пытаясь спрятать за словами собственное напряжение.