Книга Вторая жизнь профессора-попаданки, страница 18 – Виктория Богачева

— Сам-сам, как пить дать, сам! — закивала она.

— И ты ему сказала, куда я отправлюсь вечером? — я нехорошо прищурилась, и Настасья сделала вид, что перепугалась.

— Да я ж вам всего лучшего желаю, барыня! А господин полковник — мужчина видный, солидный! А вам самая пора замуж, ребятишек нянчить…

— Ну, ты и дура! — прикрикнула я в сердцах. — Чтоб больше не смела так делать. Никогда и ни с кем, ясно это? Иначе вышвырну на улицу!

Настасья, побледнев, попятилась и быстро-быстро замахала руками. По ее лицу покатились крупные слезы, но им я не верила ни на грош. Как и в ее раскаяние. К счастью, этот театр одного актера прервал зов с кухни. Именно на нее выходила черная лестница, по которой в квартиру приносили дрова и забирали отходы и мусор, чтобы выкинуть в выгребную яму во дворе.

— Тетка Настасья! — я узнала голос Миши, моего ученика. — Поди сюда, дрова принес.

— Какая я тебе тетка! — теперь Настасья ругалась уже на мальчишку.

Я вошла на кухню вместе с ней: Миша как раз перетаскивал дрова из огромной корзины, в которой он их принес, в аккуратную стопку возле печи. Одного взгляда на него хватило, чтобы заметить, как рядом со старым синяком расцвел новый, совсем свежий...

— Ой, барышня! — встрепенулся он, завидев меня, и сразу же исправился. — То есть, Ольга Павловна! — и, скрывая синяк, он повернулся ко мне боком.

— Здравствуй, Миша, — я приветливо ему улыбнулась. — Завтра у нас занятие, ты помнишь?

Он на миг замер, перестав перекладывать дрова, а потом опустил глаза.

— Н-нет, — произнёс он чуть сбивчиво. — Я… я не смогу прийти, Ольга Павловна.

— Не сможешь? Почему же?

Он прикусил губу, видимо, решая, стоит ли рассказывать. Но свежий синяк на скуле говорил сам за себя.

— Отец сказал, чтоб я… чтоб я больше не смел ходить. Ему участок новый дали, я там подсоблять буду. Убирать и все остальное. Сказал, что, мол, ученье мне ни к чему.

От таких слов в груди у меня все сжалось. Мне хотелось возразить, возмутиться, но я понимала: в таком положении громкие слова не помогут. Вместо этого я сказала.

— Я поговорю с твоим отцом. Это не дело, чтобы ты все бросал. У тебя есть способности, ты можешь и должен учиться.

Вскинув голову, он ожег меня не по-детски серьезным взглядом.

— Я сын дворника. Его отец был дворником, а дед — крепостным. Нет у меня ваших этих спо-способностей, — выплюнул он зло и с трудом проглотил комок.

В его голосе звенели слезы, и мальчишка поспешно притащил последние бревна и буквально вылетел на черную лестницу: я не успела и рта раскрыть.

— Вот и правильно, правильно, — закивала ему вслед Настасья. — Всяк сверчок знай свой шесток! А то повадился со свиным рылом в калашный ряд.

— А ну, замолчи немедленно! — вспылила я и стиснула кулаки до впившихся в кожу ногтей. — Сию секунду закрой рот и займись делом, наконец!

Уже покинув кухню, я пожелала, что взвилась на Настасья. Она не сказала ведь ничего особенного или того, что я не ожидала. Лишь озвучали мысли — не только свои, но и многих, многих людей, что жили совсем рядом со мной...

По их мнению, учеба была не нужна никому: ни женщинам, ни беднякам, ни детям из рабочих семей. Лишь привилегированная часть общества могла иметь право учиться, остальные должны были довольствоваться тем, что имели, и не сметь покушаться на что-то большое.