Книга Запретное притяжение Альфы, страница 94 – Сандра Лав

— Рана вновь кровит. Карен говорила, что так и будет,надо больше времени, чтобы прошло.

Ее слова эхом отозвались в моей голове. Брови взметнулись вверх, а внутри всё похолодело.

Ярость, которая гнала меня сюда, испарилась в одно мгновение, оставив после себя лишь выжженную пустоту. Значит, вот почему ее не было. Пока я бесился, сгорая от собственной гордыни и злости, она медленно угасала здесь, борясь с раной, которую получила во время боя. Вот почему она не выходила на улицу.

Мой внутренний зверь, еще мгновение назад готовый рвать и метать, жалобно скулил, поджимая хвост. Глядя на ее вздрагивающие губы, я почувствовал, как к горлу подкатывает ком.

Сжал кулаки, зажмурившись. Странное чувство, такое странное чувство внутри.

— Значит, вот почему у тебя было такое состояние — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успел их взвесить.

Из самой глубины груди вырвался низкий, утробный рык. Я не хотел рычать на неё, но зверь внутри меня бесновался, не в силах вынести собственной слепоты.

Мишель вздрогнула всем телом. Её глаза — огромные, полные лихорадочного блеска — резко распахнулись. В них отразился первобытный страх, смешанный с чистейшим изумлением. Она замерла, боясь даже вздохнуть, и я видел, как мелко дрожат её бледные губы, как зрачки хаотично бегают по моему лицу, пытаясь разгадать мои намерения.

Она сделала слабую попытку приподняться, опираясь на локти, но я видел, каких усилий ей это стоит. Каждый сантиметр её движения отдавался во мне глухой болью. Я не дал ей шанса скрыться или отвернуться.

Память услужливым вихрем пронесла перед глазами сцены недавней битвы. Я ведь видел! Видел, что она ведет себя странно. Заметил, как она тяжело переставляла ноги, как предательски дрожали её пальцы, сжимая оружие, как она шаталась.

Но я решил, что это просто страх. Я презирал её за эту мнимую трусость, считал слабой девчонкой, которая не вынесла запаха крови.

А она истекала этой самой кровью, но продолжала идти. Она не сдалась, не упала, не попросила о помощи. Она несла свою боль в одиночку, пока я поливал её презрением.

Мишель с трудом сглотнула, её рука дрогнула, когда она попыталась убрать прилипшую к влажному лбу прядь волос за ухо. Я стоял и смотрел на неё — такую растерянную, такую пугающе хрупкую. Её крошечные кулачки впились в одеяло, она натянула его выше, почти до самого подбородка, словно эта тонкая ткань могла защитить её от моего взора, от того, что я увижу.

Не спрашивая разрешения, я прошел вглубь комнаты. Каждый мой шаг заставлял половицы скрипеть. Я осматривался, и моё сердце сжималось от странного чувства, похожего на нежность, которую я так долго гнал от себя.

Маленькая, уютная спальня. На стенах висели картины — наброски, полные жизни и какой-то тихой грусти. На столе в вазе стояли цветы, их головки уже начали склоняться к столу. И книги, их было так много. Стопки на полу, на полках, на столе.

Я подошел к её столу, осторожно коснувшись пальцами корешка одной из книг.

Мне вдруг отчаянно, до боли в висках, захотелось узнать, о чем она думает, когда остается одна. Чем живет эта «ледяная» особа, когда снимает свою маску безразличия?

Мишель

Я смотрела на Вальтера, и внутри всё сжималось от невыносимого, жгучего стыда. Он видел. Теперь он видел всё: и мою немощь, и эти окровавленные бинты, и то, как жалко я выгляжу, распластанная на постели. Моя маска ледяного безразличия, которую я так тщательно выстраивала годами, рухнула.