Книга Опасные манипуляции 2, страница 119 – Роман Путилов

Медведь, как известно, существо абсолютно непредсказуемое и коварное. Сейчас оно умильно заглядывает тебе в глаза, выпрашивая лакомство, а через долю мгновения острые, как ножи, когти отрывают голову глупого человечка с тонкой шейки. Я чувствовал, что передо мной сидит вот такой зверь в облике человека, зверь, который вероятно, сам не знал, что он выкинет в следующую минуту. И я боялся. Нет, меня не пробивала неконтролируемая дрожь рук, голос мой не скрывался на истерический визг, но я боялся. Я чувствовал, что ухоженные руки Ангелова, жестикуляцией которых он сопровождал историю своей неправедной жизни, в любой момент может изменить свою траекторию, и этот толстый сильный палец с аккуратно обрезанным ногтем, например, воткнется в мою глазницу. И этот «шалун» обязательно бы сделал это, но его останавливает, что просто так он отсюда уйти не сможет, и это его удерживает от того, чтобы дать волю своим желаниям.

Конечно, я всегда, все годы службы, одним глазом следил за посетителями моих многочисленных служебных кабинетов. И, неважно, кто это был — седой и жёсткий «зэчара» с двадцатилетним сроком отсидки или семнадцатилетняя нимфа, перебравшая на вечеринке слабоалкогольных коктелей. Истории о невнимательных следователях и дознавателях, обваренных кипятком из чайника или получивших в глаз авторучку во время допроса, нам регулярно доводили.

Но сегодняшний мой «гость» отличался от всех предыдущих. Я чувствовал, что он бы убил меня с весёлым любопытством, как злой ребёнок отрывающий крылышки бабочке и был очень рад, что не повёл этого человека беседовать один на один в мой кабинет. А Борис Владимирович продолжал вещать хорошо поставленными голосом, доброжелательно улыбаясь:

— А потом меня перевели в спецбольницу в Набережных Челнах, и я понял, что на зоне был просто курорт. Нас с утра выгоняли в общий зал, и там держали до вечера, даже в туалет не выводили. А хоть слово скажешь — тебя сразу на сутки на «вязки» в кровать и двойную дозу магнезии вколят, а то еще чего похуже. И ты лежишь сутки привязанный к этой кровати, и чувствуешь, как у тебя мозги и все тело просто кипит, сутки ты просто умираешь в этой кровати. И тогда я стал лечиться по настоящему, и вести себя примерно, и меня вскоре признали общественно не опасным и выпустили…

Через час приехал психиатр, пожилой доктор с глазами библейского мудреца, в сопровождении двух санитаров. Присев в уголке, он поговорил с Ангеловым минут пять, и сказав, что случай не его, невменяемости он не наблюдает, откланялся.

— Мне сегодня очень все понравилось, и вы мне понравились, гражданин начальник — внезапно голос Ангелова стал скрипучим, как наждак. Я от неожиданности вскинул взгляд вверх. На меня смотрели абсолютно чёрные глаза собеседника.

— У вас глаза потемнели, Борис Владимирович, абсолютно черными стали. Почему?

— А это я глаза в камере закапал, мне доктор прописал, вот у меня зрачки и расширились. Я уже могу идти, а то загостился у вас?

Мне оставалось только кивнуть. И этот кошмар с лицом, чем-то напоминающем Есенина, вежливо кивнув присутствующим, покинул наше заведение.

Следующее утро началось для меня на рассвете. Молодой мужчина лежал навзнич, широко, как парящая птица крылья, раскинув в стороны руки. Голова, лежащая на дорожке из потрескавшегося асфальта, была окружена ореолом багровых сгустков запекшейся крови. В правой руке мужчина и после смерти продолжал сжимать молоток. Рядом, обнявшись, рыдали две женщины, сестра и мать погибшего.