Книга До основанья, а затем…, страница 78 – Роман Путилов

— Так то там матросы рядышком стоят, при оружии, грузовики во дворы загнали и костры жгут, у жильцов дрова забрали, но никто пикнуть не моги, все боятся. — возбужденно рассказывали мне бывшие полицейские, утащившие наблюдателя, когда он с теплым калачом и куском колбасы возвращался на свой пост.

— Вы кто такой будете, товарищ, и какую партию представляете? — склонился я к молодому пареньку, под глазом которого наливался синяк, руки были связаны ремнем за спиной, а из карманов кургузого пальто торчали калач и надкусанный полукруг жаренной колбасы.

— Я анархист-синдикалист, немедленно отпустите меня!

— Замечательно! То есть вы не бандит?

— Какой бандит⁈

— Ну мы боялись, что нас бандиты обкладывают. А как вас зовут?

— Платошкин Михаил.

— Подскажите, а товарища Бодрова вы знаете?

— Знаю конечно. Он мне лично сегодня руку жал.

— Попятно. А скажите, люди, вооруженные, рядом с которыми вас задержали — это ваши товарищи?

— Ну конечно товарищи. Там же флаги наши на грузовиках висят.

— Подскажите, с какой целью столько человек из числа товарищей-анархистов в соседних от нас дворах несколько часов мерзнут?

— Нам сказали… — пацан захлопнул рот.

— Ну смелее! Сказали отбить ваших товарищей по партии, когда их десяток лопухов — калек в суд поведут.

Пацан кивнул головой, опустив глаза.

— Понятно. Этого в кладовую, и чаю дать, чтобы он сухой булкой не подавился. Выпустим после суда. И общее построение командуйте.

Когда все свободные от дежурства и охраны были построены в холле, закрытом сегодня для приема посетителей, я коротко рассказал о том, для чего страдают уже разложенные по гробам страстотерпцы и предложил тем, кто мои методы не приемлет по моральным или религиозным соображениям, выйти из строя.

Вышли два человека, один из которых был бывший стрелок Иконников, второго я не помнил.

— Иконников, расскажи пожалуйста нам, если ты недоволен моим решением, что ты предлагаешь? Как доставить бандитов в суд.

— Ну я…

На этом предложения Иконникова закончились.

— Ты что предлагаешь? — я повернулся ко второму.

— Рядовой Кулебяка.

— Говори, милиционер Кулебяка, твои предложения.

— Ну смелее! Например, вы вдвоем с Иконниковым обязуетесь доставить бандитов в суд. Я даже за вами тачанку с пулеметом направлю. Когда анархисты вас убьют, то я лично их из пулемета расстреляю, отомщу за вас. Или вас расстреляю, за то, что вы без боя отдадите бандитов анархистам. Согласны?

Бойцы, понурив головы молчали.

— Кто у этих товарищей командиры отделений?

Из строя вышли два милиционера с унтерскими лычками.

— Командиры, этих двоих отведите на кухню, в помощь кухаркам, и одного человека выделите, чтобы следил, как бы они морячков не предупредили. А завтра эти ребята поедут к семьям наших убитых товарищей, деньги им повезут, послушают, как родня по убитым убивается, да расскажут, как злой начальник с бандитами и душегубами плохо поступил. А остальные, кто не занят в охране дворца, выходи строится, я слышу, что музыканты уже подошли.

И опять над замершей гладью реки мойки разносились плачущие звуки оркестра, трепетали на ветру закрепленные на первых повозках транспаранты «Земля будет гореть под ногами бандитов». Впереди колонны шел я, с черной ленточкой на милицейской повязке, и Трефом, важно идущим у правой ноги. Затем несли знамя отдела народной милиции, пиратски скопированное с советского знамени. На последнем по очереди гробу, был установлен немецкий пулемет на станке, и лежала солдатская папаха. За последней телегой, не в ногу шагали мобилизованные оркестранты из труппы Суворинского театра, что за скромные деньги бросили репетицию и прибежали с набережной реки Фонтанки. За оркестром шагали в ногу две сотни вооруженных бойцов. Путь наш лежал на воинское кладбище рядом с Чесменской богадельней, насколько я помнил из прошлой жизни, могилы возле Чесменской церковью существовали и через сто лет.